Yakov Ilyich Palamakhterov (by the way, here is his Self-Portrait in Uniform; and yet, does it make sense to duplicate such impressive canvases without having any perceptible talent for this and understanding beforehand that the visitor will only briefly look at the copy as at the most boring detail here; therefore, a little later, getting more and more lost and confusing reality with fantasy, he may declare once and for all: Yes, everything was exactly like that; and, evaluating it from the side or in a mirror, he may remain completely satisfied with his, no, not his, wait a moment, the hero’s, of course, the hero’s actions and features; to duplicate self-portraits in uniforms—I beg your pardon!) and so, Yakov Ilyich Palamakhterov tried not to attract attention. In vain. It would be difficult to imagine a man who, thanks to his lack of talent for mimicry, would less resemble the Brazilian hunting spider or humpbacked Patagonian crickets—cf. Carus Sterne, Evolution of the World, Werden und Vergehen, translated from the German, vol. 3, World Association Publishers, Moscow, 22 Bolshaya Nikitskaya, printed by I. N. Kushnerov and Company, Pimenov Street, entrance from the courtyard; the courtyard is not paved; mud is all over. From the carriage that had arrived, two printers in aprons, soiled with God only knows what, push paper rolls directly into the puddle. The splashes created by the fallen rolls greatly amuse the workers. Having been splattered, one after another the bales keep rolling along the courtyard, getting wrapped into a finger-thick layer of loamy slush. Noticing the mischief and ruination from the third-story window, above the arch, St. Petersburg typesetter Nikodim Yermolaich Palamakhterov, great-grandfather of Yakov Ilyich, dispatched specially to Moscow on business of the book publishing company Enlightenment, located on the Nevsky, opens the window and curses the lads at the top of his lungs. In front of us stands a dandyish, slightly too elegant subject who was able to change his travel clothes into the apparel appropriate for a visitor (he is wearing a fashionable wool combo and a fashionable, but not excessively so, cravat) and who dropped in this morning to see his old acquaintance and colleague, employed here at Kushnerov’s, and who is not in his office now—he went out, but will be right back, will just give the order to start in two colors, will collect the proofs and ask for the samovar to be brought in; good point, after all, mein Hertz, one can not keep gulping only Entre-Deux-Mers. Having heard above their heads the thunderous words of the visiting Zeus, the printers, whom we left below, attempt to drop all the paper cargo in a different place, which they consider dry, soiling themselves and the rolls even more than before; at the same time the movements of the printers are extremely chaotic and force one to think about the newly discovered apparatus of Monsieur Lumière, who acquired the patent last year and—according to rumors—already received a pretty centime for his invention, named by someone’s brilliant mind a cinematograph. Attracted by the noise, the constable, a good friend of the typesetter from Moscow, and, in a way, also of the one from the capital, enters the courtyard from the street. Displaying his yellow aiguillettes, rattling with his spurs, and huffing under his mustache, he ascends the back stairs, unfortunately, quite greasy; in boots, wider than tall, but a fantastic cardplayer, skirt-chaser, not a complete fool in matters of drinking, with a saber—and altogether a great chap. Bah, Ksenofont Ardalyonych—seeing him filling the door, our visitor exclaims a greeting—it has been ages! Much, much water flowed by, Nikodim Yermolaich, Ksenofont Ardalyonych replies, advancing with his hands stretched out for an embrace. What brings You here? And since Nikodim Yermolaich sits down on one, hence Ksenofont Ardalyonych sits down on the other stylish Viennese mahogany chair, which, purchased by the company for nine and a half rubles in assignations, mercilessly cracks during this cruel ordeal, and the continuing inseparability of its parts for a moment appears to the zealous enlightener quite problematic. However, the alarm turns out to be false and the maker-up, relieved, releases a stupendous cloud of smoke that gives Ksenofont Ardalyonych a reason to show interest in what club his friend is registered right now, and also in the type of the tobacco smoked by Nikodim Yermolaich: Do You prefer Havanas? It turns out that for the last three years Nikodim Yermolaich has had an honor to be a member of the Jockey Club, and it is a rare week that he is not at the hippodrome. And as far as the tobacco is concerned—Yes, You guessed, the same, manufactured in Bremen. Super-pleasant, not only the extraordinary lightness but also ambré, and whatever You would wish for. And look how convenient, everything’s already precut. Most obliged, but we’re still puffing the Asmolov smokes like before. Ah, excuse my straightforwardness, You disregard them in vain, after all, You know, Ptolomey Dorofeich himself gives them praise. Really? You must be kidding! Why would I be kidding, my dearest Ksenofont Ardalyonych? I and Ptolomey Dorofeich are like You and I now—namely, he is a liberal of the most unusual disposition, even though, supposedly, a Mason and, as they say, not the last figurant in the lodge. What? To lie, Ksenofont Ardalyonych, I do not have reasons—I sell it for as much as I bought it, and as far as the Havanas, do not even bother doubting, I personally offered him a light more than once. How come, do You attend his jour fixes? I am not an amateur of unreasonable modesty, the man from Petersburg answered with this spontaneous dignity that nowadays cannot be found not only in unimportant but also in very important individuals, I do not hold it as my principle. Not only jour fixes, he continued, aim higher; I am an insider even at his benefits. From there they went more briskly. Beyond the windows, the signs of the major prospects sped by; on the Palace Square, splashing with the slush the portly policeman from toes to head, the charabanc of chatter turned and, having flashed with its spokes, shot out onto the Nevsky—it sped by the salons and restaurants, by mirrored shop windows and façades worth millions. They chatted about the new Buhre clock and about African Boers, they agreed that the former ticks too loudly and the latter, even though boorish bandits, are quite bold—and do not judge so you will not be judged. At the same time they recalled the trial and judgment of the robbers of the Swiss bank and the recent major robbery of the Colorado train, and Ksenofont Ardalyonych did not fail to stick a pin into the Americans: Eh, what bashi-bazouks, he complained. As soon as they started talking about bashi-bazouks proper who, during the last campaign, seized about a hundred of our blunderbusses, bazookas, and other muzzle-loaders, and in a barbaric way harquebussed the captured cuirassiers and cavalier guards; as soon as they touched upon the sad topic of the dozen unfortunate quartermasters and orderlies from the uhlan and artillery ranks that were taken hostage and later drowned on the captured French felucca sailing under an Italian flag and blown up near Balaklava by a Turkish torpedo; as soon as they had mentioned all this, when, burdened by a stack of galley proofs, the resident head maker-up finally entered the office. On the man who came in, besides the unclean lace-ups from Ehrlich, the untidy appearance of which only affirms the business acumen of their owner, the reader discovers pinstripe pants and a frock coat. Nikodim Yermolaich, why are You—he barks out straight from the threshold and with a slight reproach, after only exchanging bows with the constable—why are You screaming like a Jericho trumpet; it can be heard as far as the typesetting hall. Have mercy, Ignaty Varfolomeich—the enlightener excuses himself—but should they be allowed to bathe in puddles such first-rate paper? Be so kind, take a look. All three—Ksenofont Ardalyonych, Nikodim Yermolaich, and Ignaty Varfolomeich—approach the window. Yessiree, bellevue, what else is there to say—the guardian of order concludes, having glanced at what is going on in the courtyard—and yet, paving would do no harm. But how—the typographer complains—who would give us money for such trifles, under the present circumstances? Well, allow me to express my curiosity, dear sir, what displeases You in our circumstances; moreover, what are You publishing here—pointing to the proofs, the police official continues his interrogation—proclamations? Give me a break, brother—the disheartened maker-up comes up with a rebuke, handing his interlocutor one of the printed sheets. Having scanned several lines, the uniform of the heavenly color falls into unfeigned agitation: Wow, just listen, gentlemen, what kind of appetizing disguise has been observed in a certain Brazilian hunting spider, living on oranges! Brazilian? Nikodim Yermolaich asks with curiosity so genuine that one would think he spent his entire life on this subject. Its cephalothorax, Ksenofont Ardalyonych quotes, turned transparent white, like paraffin, while its porcelain-white abdomen sprouts seven fingerlike, orange-colored growths, representing stamens of the orange blossom. Hidden under this magical attire, the constable continues reading, the spider successfully performs its deadly deeds. Just think, my friends, what a rascal! Shocking, the guest from the Neva anxiously agrees, I am at a loss for words. And also note, Ksenofont Ardalyonych widens the excursus, that among the humpbacked crickets we find several species that to an illusion resemble the curved-back thorns growing on the branches of Leguminosae inhabited by them. And the bird’s eye? The host’s question is so unexpected and seems so contradictory to the general tone of the conversation that Ksenofont Ardalyonych and Nikodim Yermolaich are startled, as if someone suddenly fired a montechristo. Do You know, Ignaty Varfolomeich orated in the meantime, are You aware, esteemed gentlemen, what the bird’s eye is? I know better what a bread pie is, ruffled up like a sparrow, the visiting polygraphist rushes forward with a pun. Well, should we not assume, the constable dares to enter the conversation, that the bird’s eye, speaking, of course, roughly, is nothing else but the eye, permit me to say, of a bird, even if quite small. Fiddlesticks, Ignaty Varfolomeich, a bilious and highly egotistic person altogether, condescendingly replies; the name of the bird’s eye, the typesetter triumphantly announces, is given to the kind of birch burl, which is so rare, and for this reason also expensive, that the doors made of it in the train cars of His Imperial Majesty are priced at one hundred seventy rubles each. Ksenofont Ardalyonych and Nikodim Yermolaich were literally thrown off their positions. They got confused to such a degree that for a moment became Ksenofont Yermolaich and Nikodim Ardalyonych: The mentioned number mightily mesmerizes the opponents of Ignaty Varfolomeich. And God only knows how long their confusion would have lasted if the porter Avdey, a sleepy peasant with a pitch-black beard reaching up to his dull and birdlike tiny eyes and with a similarly dull metal badge, did not come to say to the master that they should not be angry—the samovar completely broke and that is why there will be no tea, but, say, if needed, there is plenty of fresh beer, brought on a pledge from the cabbie, one should only procure a deed of purchase, and if in addition to beer they had wished to have some singing girls, they should send a courier to the Yar right away. Eh, brother, You are, methinks, not a total oaf, the policeman addresses the sentinel—and soon the table cannot be recognized. The prints and typesets are gone. In their place stand three mugs with beer, being filled, in keeping with their depletion, from a medium-size barrel that, with obvious importance, towers above the modest, but not lacking in refinement, selection of dishes: oysters; some anchovies; about a pound and a half of unpressed caviar; sturgeon’s spine—not tzimmes but also not to be called bad; and about three dozen lobsters. The Gypsies are late. Waiting for them, the companions arranged a game of lotto, and none else but Ksenofont Ardalyonych shouts out the numbers. Seventy-seven, he shouts out. A match made in heaven, rhymes Palamakhterov, even though he has no match. Forty-two! We have that too, the man from Petersburg assures, although again his numbers do not correspond. Deception of Nikodim Yermolaich is as petty as it is obvious, and as outsiders we are quite embarrassed for him; but the pretending of Yakov Ilyich stands out black on white. Possessing from his birth the enchanting gift of artistic contemplation, but being both shy and frail, now and then he tried not to attract attention to the fact that he was the one whom he, naturally, simply was not able not to be, since he possessed what he possessed. For that reason, probably, Yakov Ilyich’s attempts turned into complete blunders and consequently led not to the desirable but to undesirable results, again and again drawing to the gifted youngster uninterrupted, although not always favorable attention of the crowd. Do you remember how once, long ago, he let his mind wander, and a gust of the April chiller did not wait with ripping off the skullcap from his proudly carried head? It is really not important that the street, as ill luck would have it, teeming with concerned well-wishers, kept admonishing the hero, warning: Pick it up, you will catch a cold! Ostentatiously ignoring the shouts, taking care not to look back, and arrogantly not stopping but turning the pedals forward and—cynically and flippantly chirring with the spokes, the chain, and the cog of free wheel—backward, attempting to present everything as if he had nothing to do with it, he continued riding, the way he definitely wanted it to be seen through the eyes of the side spectator, with melancholic detachment. But, you know, a certain superfluous stooping that unexpectedly appeared for an instant in the entire subtle look of the courier (exactly like his great-grandfather, his grandfather used to say), diminished, even nullified his efforts to make his bodily movements carefree, froze them, made them childishly angular and exposed the daydreaming errand boy, with his feeble straighthaired head, to the curses of the mob: Scatterbrain, dimwit—the street carped and hooted. And if it were, let us suppose, not simply a slouching, chirring courier but a real humpbacked cricket from Patagonia, then, with such a mediocre ability not to attract attention, it would have been immediately pecked apart. But, fortunately, it was precisely a courier—a messenger-thinker, a painter-runner, an artist-carrier, and the nagging feeling that everything in our inexplicable here takes place and exists only supposedly did not leave him that evening even for a moment. That is how, either absentmindedly looking through the window or paging in the diffused light of a smoldering lamp through Carus Sterne—once respectable and solid, but now thinned, reduced by smoking and bodily urges, and yet even now adequately representing the sole volume of this modest home library—Yakov Ilyich Palamakhterov, the incorruptible witness and whipper-in of his practical and unforgiving time, philosophized and speculated.

Яков Ильич Паламахтеров (вот, кстати, его Автопортрет в мундире; а впрочем, стоит ли переписывать такие внушительные полотна, не имея к этому сколько-нибудь заметных способностей и наперед понимая, что посетитель лишь мельком взглянет на копию как на скучнейшую здесь деталь, дабы немного спустя, все более забываясь и путая действительное и воображаемое, уверять себя то и знай: да, так, именно так все и было; и, оценивая себя со стороны или в зеркале, оставаться совершенно довольным своими — то есть нет, погодите, его, конечно, его, героя, поступками и чертами; перемалевывать автопортреты в мундирах — увольте), Яков Ильич Паламахтеров порывался не подавать виду. Напрасно. Трудно вообразить себе человека, который в своем неумении мимикрировать менее напоминал бы бразильского охотничьего паука или горбатых патагонских сверчков — см. Карус Штерне, Эволюцiя Mipa, Werden und Vergehen, Перевод с немецкаго, Том III, Издательство товарищества Mip, Москва, Большая Никитская, 22, Типографiя товарищества И. Н. Кушнерова и Ко, Пименовская улица, со двора, во дворе немóщено, грязь. С подъехавшей повозки двое типографских в фартуках, вымазанных невесть чем, спихивают прямо в лужу бумажные рулоны. Порождаемыя их паденiем брызги немало забавляют работников. Ополоснувшись, рулоны один за другим раскатываются по двору, одеваясь дюймовым слоем суглинистой жижи. Заметив безобразие и разор из окна, что в третьем этаже, над аркой, отворяет фортку и на всю Елоховскую бранит молодцов направленный в Москву нарочно по делам книгоиздательскаго товарищества Просвещенiе, что на Невском, петербуржскiй метранпаж Никодим Ермолаич Паламахтеров, прадед Якова Ильича. Перед нами — щеголеватый, немного слишком изящный субъект, успевшiй сменить дорожное на приличествующее визитеру платье (он в модной чесучовой паре и модном же, хоть и не чересчур, галстухе) и завернувшiй нынче с утра к своему давнишнему знакомцу и коллеге, который служит тут, у Кушнерова, и коего в кабинете теперь нет — вышел, но ciю минуту будет назад, скажет только, чтоб начинали уж в две краски, заберет корректуру да велит самовар принесть: право слово, не все ж, майн херц, д’антр-де-мер дуть. Заслышав над головою громовыя речи заезжаго Зевеса, типографскiе, оставленные нами внизу, принимаются скатывать всю бумагу в иное, каковое они полагают сухим, место, еще более прежняго вымарывая себя и рулоны, причем движенья печатников до крайности суетны и принуждают вас думать об новоявленном аппарате мусье Люмьера, взявшаго в прошлом году патент и — по слухам — выручившаго за изобретенье свое, получившее с чьей-то легкой руки чуднóе прозванье синематографа, пристойную уже копейку. Завлеченный шумом, заходит с улицы во двор, изволит желтеть аксельбантами, побрякивать шпорами и, покрякивая в усы, воздыматься по черной, к несчастью довольно засаленной, лестнице, околоточный, добрый прiятель московскаго, а некоторым образом и столичнаго метранпажей; в сапогах, поперек себя шире, зато отменный картежник, ветреник, не круглый дурак выпить, при сабле — и вообще славный малый. Ба, Ксенофонт Ардальоныч, — завидев его застрявшим в дверях, восклицает ему навстречу наш визитер, — сколько лет! Много, много воды утекло, Никодим Ермолаич, возражал Ксенофонт Ардальоныч, шествуя встреч тому с распахнутыми объятьями, какими судьбами? И поскольку Никодим Ермолаич присаживается на один, постольку Ксенофонт Ардальоныч присаживается на другой венскiй изящный краснаго дерева стул, который, будучи приобретен товариществом за 9 р. с полтиною ассигнацiями, немилосердно трещит при этом жестоком испытанiи, отчего дальнейшая целокупность частей его на мгновенiе воображается рачительному просвещенцу довольно проблематичной. Однако тревога оказывается как будто ложной, и метранпаж облегченно выпускает из себя отменный клуб дыма, что дает Ксенофонт Ардальонычу повод заинтересоваться, членом котораго клуба записан нынче его приятель, а заодно и сортом табаку, куримаго Никодим Ермолаичем: гаванскiя предпочитаете? Выясняется, что третiй год Никодим Ермолаич имеет честь состоять в жокейском и редкую неделю не посещает гипподрома. Что же до табаку, то — угадали, оне самыя, в Бремене фабрикованы. Преприятственныя — и легкость необыкновенная, и амбре, и все, что желаете. Да вот, не угодно ли, уж и обрезано. Благодарствуйте, мы по старинке пахитосками асмаловскими попыхиваем. Ах, напрасно вы, извините за прямоту, пренебрегаете, их ведь, знаете ли, сам Птоломей Дорофеич похваливает. Неужто, полноте! Вот вам и неужто; я, любезнейшiй Ксенофонт Ардальоныч, с Птоломей Дорофеичем, как нынче с вами — то есть необыкновеннейшаго разбору души либерал; хотя и масон якобы, и, сказывают, не последняя фигурацiя в ложе. Как! Лгать, Ксенофонт Ардальоныч, основанiй не имею — за что купил, за то и продаю, а насчет гаванских и сомневаться не беспокойтесь, сам не единожды огню ему подносил. Вы что же, и на журфиксах у него? Скромничать попусту я, сударь, не любитель, отвечал петербуржец с тем непринужденным достоинством, коего сплошь да рядом не встретишь не токмо у незначительных, но и у весьма значительных у нас лиц, не держу в правилах. Что журфиксы, отвечал он, забирайте выше, я там и на бенефисах свой человек. Тут поехали шибче. За окнами уносились таблички самоглавнейших прошпектов; на Дворцовой, с ног до головы обдав слякотью громаднаго городоваго, шарабан раздобара развернулся и, спицами зарябив в очах, вылетел единым махом на Невский — летел вдоль салонов и ресторацiй, мимо зеркальных витрин и миллiонных фасадов. Болтали о новых часах Буре и об африканских бурах, сошлись на том, что первые слишком тикают, а вторые хоть и бандиты, да молодцы — и не судите да не судимы будете. Заодно воспомнили о суде над ограбителями швейцарскаго банка и о новом крупном ограбленiи колорадскаго поезда, причем Ксенофонт Ардальоныч не преминул вставить шпильку американцам: ох уж эти мне башибузуки, посетовал он. Едва заговорили о собственно башибузуках, захвативших в последнюю кампанию до сотни наших гаковниц, базук и протчих пищалей и варварски аркебузировавших плененных кирасиров и кавалергардов, едва коснулись до грустной темы о дюжине несчастных квартирмейстеров и вестовых из улан и от канонирскаго состава, взятых заложниками и потонувших на трофейной французской фелуке, шедшей под италiанским стягом и подорванной под Балаклавой турецкой петардой, едва упомянули обо всем этом, как в кабинете, обремененный целым бунто́м гранок, является наконец здешнiй главный верстальщик. На вшедшем, кроме нечищеных от Эрлиха штиблет, коих неухоженность свидетельствует лишь в пользу деловых качеств владельца, читатель обнаруживает панталоны со штрипками и сюртук. Чего это вы, Никодим Ермолаич, прямо с порога и несколько с упреком, только отшаркавшись с околоточным, бросает он, чего это вы как iерихонская труба вопите, даже в наборном слыхать. Помилуйте, Игнатiй Варфоломеич, оправдывается просвещенец, вольно ж им первостатейную бумагу в лужах купать, благоволите свидетельствовать. Все трое — Ксенофонт Ардальоныч да Никодим Ермолаич с Игнатiй Варфоломеичем — следуют к нише. Да-с, бельвю, нечего сказать, заключает блюститель порядка, глянув на происходящее во дворе, а ведь и замостить бы не грех. Куда, сетует типографщик, кто это вам на подобные пустяки деньги даст, в настоящих-то обстоятельствах. А позвольте-ка полюбопытствовать, милостивый государь, чем это вам наши обстоятельства не показались; и потом, вы что же, кивая на гранки, продолжает дознанiе полицейскiй чин, прокламации изволите публиковать? Будет вам, батенька, укорял обескураженный метранпаж, протягивая собеседнику один из листов. Пробежав несколько строк, мундир небеснаго цвета впадает в неподдельную ажитацiю: нет, вы только послушайте, господа, какую аппетитную маскировку наблюдали у однаго бразильскаго охотничьяго паука, живущаго на апельсинах! Бразильскаго? — с любопытством настолько живым, что, мыслится, едва ли не весь живот его сошелся на сем предмете, переспрашивает Никодим Ермолаич. Головогрудь его, цитирует Ксенофонт Ардальоныч, стала прозрачно-белой, как парафин, в то время как фарфорово-белое брюшко выпускает семь пальцевидных оранжевых выростов, изображающих тычинки померанцеваго цветка. Под этим сказочным одеянием, читает далее околоточный, паук успешно творит свое смертоносное дело. Вы подумайте, друзья мои, что за шельма! Чудовищно, соглашается взволнованно невскiй гость, я не отыщу слов. Обратите вниманiе, ширит экскурс Ксенофонт Ардальоныч, а среди горбатых сверчков нам встречается ряд таких, которые до иллюзiи походят на загнутыя назад колючки, какiя носят на ветвях своих обитаемые ими легуминозы. А птичiй глаз? Вопрос хозяина поставлен таким ребром и глядит такою контрадикцiею к общему тону беседы, что Ксенофонт Ардальоныч с Никодим Ермолаичем прямо вздрагивают, будто кто из монтекристо тут выпалил. Знаете ли вы, витiйствовал между тем Игнатiй Варфоломеич, известно ли вам, государи мои, что есть птичiй глаз? Я более знаю, что есть писчiй спазм, нахохлившись воробьем, находится каламбуром прiезжiй полиграфист. Да не следует ли полагать, осмеливается разсуждать околоточный, что птичiй глаз, говоря, разумеется, округленно, есть не что иное, как глаз, с позволенiя выразиться, птицы, пусть даже и небольшой. Дудки-с, язвительно отзывается Игнатiй Варфоломеич, личность вообще желчная и в высшей степени самолюбивая; птичьим глазом, победительно возвещает верстальщик, именуется род березоваго капа, что до того редок, в силу чего и дорог, что двери из него в вагонах Его Императорскаго Величества поезда оцениваются по сто семьдесят рубликов всякая. Ксенофонт Ардальоныч с Никодим Ермолаичем были буквально сбиты с позицiи. Они до того смешались, что на минуту сделались Ксенофонт Ермолаичем и Никодим Ардальонычем: названная цифра сильнейшим образом магнетизирует оппонентов Игнатiя Варфоломеича. И бог весть, сколько длилось бы их смятенiе, когда б не привратник Авдей, заспанный мужик с смоляной бородою до мутных и маленьких, словно бы птичьих, глаз и с мутной же бляхой, пришедшiй сказать, чтобы барин не гневались — самовар совсем прохудился и оттого чаю не выйдет, но, мол, если угодно, то имеется вволю свежайшаго пива, взятаго под залог у извозчика, купчую бы вот только выправить, а ежели к пивечку певичек прикажут, то чтоб велели теперь же курьера к Яру послать. Э, братец, да ты, я чай, не вовсе орясина, замечает соглядатаю участковый, — и вскорости стол не узнать. Оттиски, гарнитура — убраны. На их месте — три стклянки с пивом, по мере разходу пополняемыя из средних размеров бочонка, с очевидной значительностью возвышающагося посреди скромнаго, пусть и не лишеннаго изысканности выбора блюд: устрицы; немного анчоусов; фунта полтора зернистой; севрюжья спинка — не цимес, но и невозможно упрекнуть, что дурная; да дюжины две омаров. Цыганы припаздывают. Ожидаючи их, составилась партiя в лото, и не кто иной, как Ксенофонт Ардальоныч, кричит нумера. Семьдесят восемь, кричит он. Милости просим, рифмует Паламахтеров, хоть и не выпало. Сорок шесть. И это есть, уверяет петербуржец, хоть у него снова не корреспондирует. Притворство Никодим Ермолаича столь мелочно, сколь и очевидно, и мы как-то вчуже конфузимся за Никодим Ермолаича; лукавство же Якова Ильича и вовсе шито белыми нитками. От рожденья владея пленительным даром художнической созерцательности, но будучи и застенчив, и деликатен, он то и знай порывался не подавать виду, что он таков, каким, естественно, просто не мог не быть, коль скоро владел тем, чем владел. Оттого-то, наверное, порывы Якова Ильича и оборачивались сплошными неловкостями и в этом виде вели не к желаемому, а к нежелаемому результату, лишнiй раз приковывая к одаренному юноше неотрывное, пусть и не всегда восторженное вниманье толпы. Помните, как однажды, давным-давно, он опять зазевался, а порыв апрельскаго свежака не замедлил сорвать ермолку с его тщеславно посаженной головы? Что за важность, что улица, как назло кишевшая участливыми сердоболами, уличала героя, грозя: подберите, простынете! Он, подчеркнуто игнорируя окрики, тщательно не оборачиваясь, горделиво не оставляя вращать педали вперед и — цинически легкомысленно стрекоча шестеренками, цепью и храповиком холостаго хода — назад, попытался тем самым представить все дело так, словно не имеет к нему никакого касательства, и не прекращал разъезжать — как ему непременно хотелось видеть глазами сторонняго наблюдателя — меланхолически непричастно. Но знаете, некоторая избыточная сутуловатость, неожиданно засквозившая во всем субтильном (весь в прадеда, говаривал ему дед) обличии разъезднаго, умалила, даже свела на нет его хлопоты о беззаботности телодвиженiй, сковала, сделала их по-мальчишески угловатыми и выдала ротозея-разсыльнаго с его тщедушной простоволосой башкой на поруганiе черни: раззява, разиня — уличала и улюлюкала улица. И если бы то был, предположим, не просто сутуловатый стрекочущiй разъездной, а настоящiй горбатый сверчок Патагонiи, то при столь же неважных способностях не подавать виду он был бы немедленно склеван. Но к счастью, то был как раз разъездной — разъездной созерцатель, посыльный художник, курьерский артист, и щемящее ощущенiе, что все вокруг в нашем неразрешимом здесь происходит и существует лишь якобы, не оставляло его в означенный вечер ни на минуту. Так, разсеянно посматривая в окно или при разсеянном свете коптилки полистывая Каруса Штерна — некогда представительнаго, солиднаго, а теперь отощавшаго, траченнаго курительными и бытовыми порывами, но и поныне достойно собой представлявшаго единственный том этой домашней библiотеки, — философствовал и формулировал Яков Ильич Паламахтеров, неподкупный свидетель и доезжачiй своего практическаго и безжалостнаго времени.