I have scooped up, keep on readin, the hooch of human passions, tasted the rot of dreadful, deceitful broads, and the poison almost choked me. The dusk lasted and the darkness continued, and at dawn opened, like a wound, the unquenchable drought for the clean, for the crystal-clear water. I used whatever I had for a belt and stepped, figurelatively speakin, into the deep, squirmin. What is happiness and what is unhappiness, my dear Pozhilykh? Don’t pass, the answer ain’t complicated: Happiness is when it is. But I don’t complain; everythin will get milled over. We’ll finish clinkin with our unsharpened skates, hurtin from oaken clubs, frolickin and dancin, and one day in the mornin we’ll cast off to Bydogozhd. So many toasts will be drunk in our honor, so many tears will be spilled, so many collars will be ripped by our pals from each other’s coats on the ninth day. Earlier, we were seein others off, sailin noisily in sloops, and now others will revel followin us in dories, while we will peacefully lie in the front one with our sole akimbo. Foma Doom himself on the occasion of such an event rekindled his past—grabbed the oars. He is rowin, for sure, but at the same time on the sly searches with his bare foot the pockets of my gala apparel. You’re tryin in vain, my dear, they cleaned up all the creases before you, not even one bit of tobacco is left. No, don’t take me wrong, I’m not complainin—there will be flour. I wandered a lot, worked and exosted myself, yet even more I twiddled my thumbs. I toughened and matured, got smooth and burnished, like a well-worn yoke. I turned into last year’s old loaf, a callus and gristle, and wasn’t I a fancy bun just last evenin? I’ll turn around, fold my earflaps up, and look at myself hurryin in burlap along the speckled way—there I feel high, close to the Lordie, there I feel glorious. I’ll feast my eyes. Who am I, they ask sometimes, and for whom? I’m a matchmaker and brother for someone, for someone a godfather, and occasionally a son-in-law, I guess, no more, no less. But sometimes—I am nobody for nobody, only for myself, and even then not entirely. Now a slicker and roisterer, I tumble into the burdock—tomorrow a marsh hawk, I’m hootin like an owl in the pine grove. But when I sleep myself sober I’m a prophet again. That’s nothin, really, compared to the moment when once in a blue moon, I walk along the speckled path to do my sharpenin: I turned into a Sharpener, a craftsman of the unfamiliar suns. There, on the right side, burn the Fiery Stozhary—here, on the left, rises Krylobyl, the clubfooted hunter. Behind me are the Nurses, in front—Orina-Foolina and her progeny Orion. I wandered a lot around the world’s fringes and defined many constellations. There is a constellation of Lonesome Babe, only I cannot figure out which one; there are Lieutenants, Buoy Keepers, and Inspectors. There is a Bingin Hunter, a lively carouser in this world, a fine fellow— notorious for his unquenchable thirst and extraordinary boldness as far as and includin the Kimry model sluices. He’s writin somethin, flippin the pages: Will You allow me to cite a few thoughts? Ain’t it wrong, he claims, to pour this year’s wine into an old barrel? It will tear apart all its seams, it will warp the thing, and, what’s even worse, it will spill out. Good, good advice, nothin to argue about. The only thing—it doesn’t concern us, he’s not talkin about our destitute Beyond the Wolf, since how could we get hold of so much wine to fill at once the entire barrel—makes no difference whether new or secondhand—for what kind, allow me to express my doubts, of You know what? Much more useful is the other lesson there. It’s senseless, he teaches, to place new patches on the ripped junk—unsightly. And in addition, why would You tear apart what is whole? Well, this—this is about us, this we understand. But, honestly, even that really is of no use; after all, is there anythin new among these tatters of ours? And there was one more incident. A sower was, supposedly, sowin. It’s not clear where—on the Fallows, on Lazarus Field, or by Granny’s Cross. And this also happened: One beggar woman met the Wintry Man in the woods and from fright Kondraty caught her. Gradually, they found her. The raven pecked her eyes out, worms ate the mushrooms in her basket, and the pines stand around as they stood before, until they’ll burn. So they placed on that clearin a memorial cross. And the sower threw one grain next to the road, dropped the second on rocky ground, the third into the thorns, and only the fourth he managed to plant more or less successfully. All told, a gyrfalcon grasped one grain, a kite the second, and a quail the third. And what did You think? Whether they want to or not, they need to take care of nourishment. However, the fourth grain managed to make it and produced, out of the blue, an immeasurable crop—a hundred grains. I read for a while the hunter’s book and realized: Everythin will get milled over. Don’t worry, the constellation Pozhilykh can be seen among us too. Lookin from below, You are positioned two elbows above the Wintry Man’s star. You resemble a handful of fireflies. And he glows in the darkness like a large shiner, even though, upon verification, he’s a squirt. The given warden as a person is of ordinary age, but as himself, he’s visible, noticeable. Smallpox slightly changed his portrait, then—the hunt marked him with shot, the frost and wine burned his nose, and a rabid fox bit off his ear: We can understand that granny. I see—now the Wintry Man is drivin his spouse to perish; he could not take it anymore. My Sharpenhauers with Gury the gameslayer on the outskirts started smokin, they’re talkin, and Ilya Dzynzyrella in a far-off work location told the elder sister: I desire your mussels, gimme as many as you can, salt and matches are present. Dusk’s everywhere; evenin’s everywhere; Itil’s all over. But there, where the Wintry Man is squeakin with his carriage—fall descended from heavens, at my colleagues’ place, in Gorodnishche—a snowstorm began, and on my Wolf River—orioles and woodpeckers. I do what the elder sister orders and step up to my knees into the wave. I stuff my shoulder bag to the gills and set a small fire. I can hear—the masters are buzzin in December at the foot of the hill. They are talkin mainly about Pyotr; the grinders ain’t sure what’s goin on with him. He, Yegor, returned then to the sitters on the spit and told them that after that dame there is nothin to break the clouds in his existens; he may as well hang himself. They started cheerin him up: You’ll always have time to hang yourself, better let’s chat. Well, if you wanna chat, let’s chat, Pyotr, adamant, agreed right away. Do you know the village Overbrowears? Yes, I do, a sawmill is workin there, supposedly. Right, so let’s wager a bet that you won’t lift from there even one baluster, and even if you lift it, you’ll be too sissy to choke on it, you won’t have the guts, it’s doubtful, let’s say, you won’t gag on it, you’ll pass, you’ll chicken out, etc. That’s what the sitters told Pyotr on the spit, that’s what they, the sitters, kept sayin to Fyodor, and Ilya is gettin ready for supper, he’s fryin the mussels on the coals. The breeze has calmed down, the ripples on the water and on my soul have settled completely, and the nightingale in adder’s tongue is spinnin cock-and-bull stories. Well, they’re talkin about the sawmill and I about the factory. I heard a voice: Keep in mind that in the comin future they will establish a factory at the mouth of the stream Slush, and not of any kind, just so, but to make buttons. When they establish it, when it gets goin, and when it begins makin buttons, everybody will start walkin buttoned to the hilt. And they will need mother-of-pearl aplenty—just keep draggin it in. So they will open next to the factory a point, not of honin skates to a point but a collection point, and they’ll start collectin mussels from the populace of the entire land ’cuz quite a lot of mother-of-pearl is hidin in them. And to the one who deposits more useful stuff than the others, the factory will present a dory. I’m tellin You as it is, I heard the voice: Don’t be lazy, collect the treasures. I wandered a lot and ate many suppers, and how many mussels I laid bare, no one can count. I hid a mass of the empty folds, cleverly fashioned in the manner of beggars’ palms, the priceless folds, dull at the bottom. I was hidin them openly, spreadin them on the ground ’cuz the thing lyin in plain sight is lyin there hidden better than anythin. Therefore, You, after learnin the secret, stay away, don’t You debit my pearls, else You shall find You know what. Well, if You wanna turn them around in Your hands, go on, turn, I will not forbid You, but after You’ve turned them, put them back where You found them, otherwise it’ll end up that Carl stole from Clara a coral tiara. I request this to be announced like an order, so they comply; after all, they’re all chimney pots first-class. And they got into a habit of convertin them all into ashtrays. Enough, a certain day, You know, will come. The moment I notice that the barges with woodcutters float by to saw timber, I grab a sack as capacious and as intact as possible and scurry at a brisk clip around the beevaks of the bygone feasts. I collect them, deliver to the address, and the boat is mine. Not too shabby a dory, everybody will comment, Ilya had procured for himself, not just so-so. And what did You think, I will say, You assumed that I am a blockhead, a numskull? You hoped that the grinder has mush in his stockpot? No, enviers, no, freeloaders, I only look like a dude without all his marbles, only pretend to snuggle with manure. A bright future will begin for me with my personal dinghy. That’s when we, passionate mushroom pickers, will get into a habit of goin after forest berries there, Beyond the Wolf. And even though I am invitin You cordially, there’s tension about transportation. Nevertheless, I believe, someday we will get even to the other side; let’s just work out a short delay. I repeat, get Yourself—hook or crook—some gummies, ’cuz to have the ankels stung by the nettles in the hollows is just a nuisance, but there are also vipers hidin in gullies. Yes, and grab a raincoat in case of unexpected rain. Be well, my gangly friend in a mackintosh and a cap, climb in, the stern has been longin after You. I already spread there some mint, lungwort, and hemlock so it would smell nice, to get rid of the unwanted odor. And we finally cast off, banterin. And more precisely, at the last moment You started whinin, refused to go—and I set out alone. I set out to gallivant in my first-rate hazel groves, bequeeted to me one fall by a certain old-timer. He bequeeted them, showed me, and before spring chose to join the dead. But the hazel groves are really tiptop, in each cluster there are more nuts than a homeless goat has, not to offend her, dingleberries under her tail. True, to my shame, afterward I had not visited this real estate of mine even once. What a tale, why would I not go there anymore in the co-op’s dory? ’Cuz we had drunk the co-op’s vessel away usin the coop’s method about twenty-five times. It’s as simple as steamin turnips, but it allows us to launch all kinds of provisions or foodstuffs more than once. Every now and then, there is no money: No problem, it’s their business, but there is a cat. Obviously, not ours, the grinders’; we don’t need it; so far, mice don’t munch on iron; the miller, You see, has a cat. And one of our loafers pretends to be a wandrin cripple and goes to the miller on the hill: What village do You have here? Don’t take it amiss, he says, it’s Malokulebyakovo. And I thought that it would be Mylomukomolovo. No, Mykomulolomovo is an old song, we were called Mykomulolomovo long ago. Hmm, and where is Milokurelemovo in this case? Malokulelemovo, quoth he, is in a completely different location, mallow we never
kulelemed. And while they talk all this nonsense, our slickers with a sack keep their watch for the cat behind the barn. The miller calls on a foggy dawn his Siberian angora, wanders, thunderous, along the Itil, but the cat’s far away. Get it together, dunderhead, the culprits will release it into good hands. And right away a new shift rolls up its sleeves. I believe the co-workers won’t lemme down and will remove the mouser from the buyer in the same way. A similar brouhaha could be observed with the dory. I can’t say now from whom we had pilfered it first, the event is too distant, and it’s not really important. I’ll only note that later we floated it many times and regularly and also always without fail to those who understood the deal. At the end, however, we failed, brought shame on ourselves; we passed it to one quite irresponsible. Havin finished the transaction, after the sunset, we appear like thieves under the cover of the night around the riverside dock, where, accordin to the forcast information, that fellow was plannin to keep our scow. We look—there’s no flat-bottom boat, only a pile of splinters lies nearby. It becomes clear: Right when we were bargainin with the poor wretch, someone cleaned up his bathhouse. They took the basket, the scrubber, a sliver of soap, and the beaker. And in addition they pulled out the net from the stream ’cuz that bathhouse was near the stream. The wardens did it, no doubt about it. And when the buyer arrived home in his new purchase and discovered the loss, he started shakin all over. Why are you laughin?—asked some Cheremis folks that sat not far from there, beltin the grape—What’s so funny? How can I not laugh, answered this Vasya—’cuz it was he. How can I not laugh, he answered; I saw among the damages of fate the single singular ray of light—the trap net full of holes—and I dreamed of becomin a fisherman, I wanted to buy a dory. And observe: Either the dory is uke and the net e-e, or the dory e-e and the net uke, got stolen. No, Micheas the Morasthite taught wrong that everyone setteth a net for his brother; here we have a different picture: You, brother, set a net and your bro absconds with it. And so Vasily findeth an ax and heweth our craft due to its uselessness, rejoicin in his heart. And this way we became boatless in our nunset years, we utterly lost our craft usin our co-op’s method. So how can I, he says, not be laughin?

And yet, Fomich, let’s assume that You and I managed to get a rowboat. We prepared, got hold of the gummies, the basket, and the raincoat, and what is typical—I set off and You abstained. I started worryin: Did You catch the flu, are You sick? No, the health fits the norm, simply some work-related problems showed up—I’m in a hurry to get familiar with Your letter, so my mushrooms, unfortunately, will have to wait. Truth’s on Your side, a bird in the hand is better than two in the bush, get familiar, generously raise my hopes. I pushed off with the usual—and like a harmless water strider started measurin the wide-open space with my jerks. The rowlocks are cryin exactly like lapwings, they’re not oiled at all. Did You notice what weather we’re havin? Pure delight, superior to the previous. It would be great to grab from You on this occasion a couple of smokes, and put the first between my teeth, the second behind my ear for later. Impossible beauty. The old pine forest is red; the woods are like a fox with burn marks; the Itil flows like a pearly honey, you can eat it with a spoon. And the water is translucent, like in the moonlight, and millions-gazillions of empties lie on the bottom, and you can read with ease any label stuck on them, as if thru the counter’s glass. I could dive, gather the disowned vessels—and right away to Sloboda. Eh? Calm down, these are all silly dreams, it’s enormously deep, and, in general, we’re not divers. In contrast, for leeches it’s accessible—they keep suckin. And where are the crucians, that is, the ruffs? I looked carefully—they were snoozin in the holes, in the shadow of the banks, under the tree roots, and Orina was swimmin above me, spreadin her thighs completely like a frog. She was swimmin on the surface like in a mirror, as if temptin, and her long hair was draggin like algae along her sides and spine, and her breasts—to be honest— were movin like a pair of large tenches among other fishes. From my distant nearby I could without any pangs of conscience get impressions from the woman, and I was inspectin her all, as long as I had enough air, and when I did not, I would come up, take a few breaths, and back. With her saucy figure she was teasin geese in Ilya on purpose, but I held my temper in check, not givin amnesty to my nerves, and proudly kept my patience—keep teasin, keep teasin, we, the orphans, don’t need to get used to it, we can bear it. But keep in mind: When my cravins get too strong due to long prayers, I will force you, snub nose, in every possible way and then, a kinless worm, I will shamelessly warm up the stick of my flesh, I will ride you good and proper. And as for the mussels, they were also there, scattered all over. Some were just lyin simply scattered, reflectin the light, and the others were creepin along accurately, who knows where, and were leavin on the pliable, loose ground such tracks as if the crawlin Gorynych had made them, very thin. Matches and salt, You are hintin, did I have with me? Not entirely: Among the other special items, they were located in my clothes, and they, in turn, in scabiosas, in thick bushes. Before my maimin, and even later—up to that lonesome babe that stitched all my cylinders dead shot, so I wouldn’t aimlessly poke with my hands in my pockets—preservin the customs of my ancestors, I kept all my possessions there. Nowadays, I pack my stuff partially in my bag and partially into an empty tied-up pant leg—comfort. They say that unhappiness leads to happiness, but mine surely didn’t. That’s it. What I had predicted for Orina in my mind, did happen. I visit her on the same date in July, You understand, on the twentieth accordin to the Old Style, it’s Ilya’s name day and her day off for overtime. No sense to sit inside— let’s go and have some fun. Time—close to five. Its weak, gentle air was gettin cooler, but the frogs, what the heck, started croakin like insane, they sensed my mood. I had with me fourteen rubles in change; I collected them at the station in the mornin. Out of that, just under the platform I found about a ruble—our passenger is still a loser. And all in all, it’s wonderful under the platform, cozy—you smoke, cough, and nobody gives a spit where you are and, perhaps, who. In contrast, thru the cracks between the boards you can be curious and observe everythin perfectly: For instance, some ladies for some reason don’t wear undies at all. Well, so Orina took an advance a day earlier—have yourself a blast. There was, existed, in those tricky years like years, a joint—not a joint, a shop—not a shop, and properly speakin, a snack bar. It was located a stone’s throw from the barracks, more than close; it was gapin with its window frames at the road. We got supplies and found a quiet spot behind the dike, among the acacias, in the midst of lady’s smocks. For Orya, accordin to not our custom, I spread down my jacket, and myself—simply like that. We had a bite: dried Azov sea roach, third quality— even now it stands in front of my eyes. We sang, chanted, and then I quoted her from memory a few racy adventures. And it was gettin overcast, the storm was approachin from the reservoir, and I started regrettin my ploy, ’cuz the croakers made us sick and tired—completely sick and tired with their loud chorus. I considered turnin the clouds back, but laziness overwhelmed me, I got sauced up and feeble. God be with it, I am thinkin, let the hidden water in the clouds thunder, perhaps it’ll pass by. But no, it started pourin. It caught us on the meadow, by the swings. Everythin turned gloomy, started shakin, drippin. Let’s run, she hurries. And drags me to the shore. An overturned abandoned scow was lyin there on the pebbles upside down and a short slingshot supported its rim, makin it possible to get under. The matches got wet, but a flint stone and steel did not refuse—I set the punk on fire in a flash. Dry crumbly splinters and used mouthpieces from papirosy, and all kinds of flammable trifles I found in excess, so the fire started right away. The light wonderfully illuminated Orina, and it also lit Ilya up, and our shadows started crawlin along the coarse boat sides. Bugbear’s walkin, full of life, carries seven slippers: for himself, for his wife, and a slipper for each nipper, I remember tellin her. The gusher scratches and scrapes the planks, but we are dry, we are talkin and restin on the old junk. You revealed to me your life stories, my friend says to me, so if you want— I will also tell you a few things.

Зачерпнул я, читайте, сивухи страстей человеческих, отведал гнилья злообразных обманчивых жен, и отрава едва не придушила меня. Сумерк длился, и морок был, а на рассвете открылась, как рана, неутишимая алчба по чистому, по незамутненной воде. Препоясался я чем попадя и пошел, выражаясь условно, на самую глубь, юля. Что есть счастье и что есть несчастие, милый Вы мой? Не пасуйте, ответ незатейлив: счастие — это когда оно есть. Но не сетую, перемелется. Отзвеним неточеными, отболим кумполами дубовыми, отдурим и отпляшем, и отчалим однажды по утрию в Быгодождь. То-то пито будет во имя нас, то-то слез лито, то-то воротов понарвут друг другу приятели на девятый день. Прежде мы провожали, плывя в челноках шумно, а теперь другим пировать следом в стругах, нам же тихо лежать на переднем подошвой врозь. Сам Погибель Фома ради такого случая стариною тряхнул — за весла сел. Он грести-то гребет, но и карманы нашего парадного обмундёра обшаривает втихаря босиком. Зря стараешься, дорогой, до тебя все прорухи обчистили, ни махорины нет. Что Вы, что Вы, не сетую — станет мука́. Много бродил я, трудился и выбивался из жил, обаче более бил баклухи. Взматерел я и выстарел, залоснился и вытерся, как в обиходе хомут. Тертый калач прошлогодний я сделался, мозоль и хрящ, а не вечор ли был сдобою. Обернусь, заломя треух, оглянусь на себя, поспешающего в рогожке пестрядинным путем, — высоко мне там, близко к Боженьке, там славно мне. Залюбуюсь. Кто я, спрашивается иногда, и кому. Брат и сват я кому-то, кому-то кум, а бывает, что вовсе зять — ни дать и ни взять. Но бывает — никто никому, сам себе лишь, и то не весь. Ныне — пройда и бражник, валюсь в лопух, завтра — лунь я болотный, кычу совой в бору. А просплюсь — и пророк опять. Это что еще, вот когда-никогда путем пестрядинным точить иду: стал Точильщик, кустарь посторонних солнц. Там, по правую руку, Стожары-пожары горят, тут, по левую, — Крылобыл, косолапый стрелок, восходит. Позади у меня Медицинские Сестры, впереди — Орина-дурина и чадо ее Орион. Много бродил я по мироколице и много созвездий определил. Есть созвездье Бобылки, только не разбираю какой, есть Поручики, Бакенщики, Инспектора. Есть Запойный Охотник, заводной в миру бузотер, мужик правильный — жаждой неугасимой, удалью исключительной до кимрских образцовых слюз включительно пресловут. Пишет нечто, листает — позвольте ряд мыслей выдержать? Не превратно ль, доказывает, вино сего года в старую бочку лить, разорвет оно ее по всем швам, искорёжит вещь и, что обиднее, само вытечет. Добрый, добрый совет, возразить нечего. Единственно — не про нас, не про нашу Заитильщину небогатую он, ибо как бы это нам винища столь себе раздобыть, чтобы всю бочку — без разницы, новую там или б/у — затарить враз, на какие, с разрешения усомниться, таковские. Куда полезнее иной там урок. Нечего, учит, приставлять целые заплаты к тряпью рваному — неказисто. А потом — целое-то к чему раздирать. Вот это — про нас, это мы понимаем. Но признаться, и оно ни к чему как-то фактически, ведь имеем ли новое что-нибудь среди хламоты нашенской. И еще один случай произошел. Сеял якобы сеятель. Неясно где — на Рунихах, на Лазаревом ли Поле, у Бабкина ли Креста. Тоже было: сошлась одна богаделка с Зимарь-Человеком в лесах — и Кондратий ее с испугу хватил. Постепенно находят. Очи у нее ворон выклевал, грибки в туеске червячок поел, а бор как стоял — так и стоит вокруг, пока не сгорит. И вкопали на той поляне на память крест. Сеятель же одно зерно при дороге бросил, другое на камни какие-то уронил, третье в чертополох, и лишь четвертое более или менее удачно поместить ему удалось. Итого, одно зерно кречет усвоил, второе — коршун, иное — перепела. А вы́ как думали? Им продовольствоваться хочешь не хочешь, а тоже крутись. Зато четвертое взошло с грехом пополам и выдало ни с того ни с сего урожай непомерный — сто зерен. Почитал я ту книгу охотникову и осознал: перемелется. Не волнуйтесь, наблюдается посреди нас и созвездие Пожилых. Если снизу смотреть, два локтя Вы повыше располагаетесь Зимарь-Человека звезды. Словно пригоршня светляков Вы. Тот же светит, как крупный фингал впотьмах, хоть на поверку и мухортный. Егерь данный как личность в обычных летах, но сам собою видный, заметный. Оспа портрет ему слегка изменила, еще — дробью охота его потратила, нос — морозом, вином нажгла, а лис ему бешеный ухо отгрыз: понимаем ту бабушку. Вижу — Зимарь супругу теперь губить повез, не вытерпел, Даниилы мои с Гурием-звероловом под городом воскурили, беседуют, а Илья Дзынзырэлла в отхожей местности старшой объявил: жадаю ракушек твоих, мне их побольше давай, соль и спички имеются. Всюду сумерки, всюду вечер, везде Итиль. Но там, где Зимарь-Человек телегой скрипит — заосеняло с небес, у коллег в Городнище завьюжило, а на моей Волка-речке — иволга да желна. Поступаю, как старшая велит, и вступаю по колено в волну. Набиваю суму переметную я битком и развожу костерок. Слышу — мастера в декабре под горой гудят. Речь у них главным образом про Петра, недостаточно ясно точильщикам, что с ним такое. Возвратился тогда Егор к сидням на́ косу и сказал им, что нету ему после той дамы развеянья от бытия ни в чем, хоть вешайся. Те утешать: повеситься ты всегда успеешь, спорить лучше давай. Спорить так спорить, Петр, заядлый, согласился тотчас. Знаешь ли селение Вышелбауши? Знаю, завод лесопильный там как бы работает. Верно, давай мы, значит, спорить пари, что не спроворить тебе оттуда хотя бы одну балясину, а когда и спроворить, то слабо́ тебе на ней удавиться, слабо, вряд ли, пожалуй, удушишься ты на ней, запасуешь, кишка тонка и так далее. Это сидни Петру на косе говорили, это они, сидни, твердили Федору, а у Ильи дело к ужину, ракушки на угольях пеку. Скис ветерок, и рябь на воде ли, в душе ли на место вся улеглась, и соловей тут в ужовниках пули льет. Кто про завод — я про фабричку. Голос был мне: имей в виду, учредят в грядущие сроки фабричку при устье Жижи-ручья, не какую-авось, так себе, а пуговичную. Как учредят, как запустят да как пойдут пуговицы изготовлять — так сразу застегнутые все станут ходить наглухо. И потребуются перламутры в количествах — только подтаскивай. И откроют при фабричке точку, но не коньков, а приемную, и начнут от населения всей державы ракушки брать, ибо довольно-таки в них перламутров скрывается. А кто более остальных полезного сдаст, того фабричка челноком подарит. По-хорошему тебе говорю, голос был, не ленись, собирай сокровища. Много бродил я и много ужинал и ракушек опустошил — несть числа. Створок порожних, благоустроенных ладошек нищенских на манер, створок бесценных, с исподу матовых, припрятал — страсть. Прятал открыто, разбрасывая по земле, потому что вещь, на виду лежащая, — она укромней всего лежит. Так что Вы, эту тайну выведав, чур-чура, не приходуйте перлы мои, буде обрящете. Ну, в руках повертеть — повертите, запрещать не хочу, но повертели — и кладите назад, где взяли, иначе Карл-у-Клары-украл-кораллы получится. Настоящее прошу передать по команде, чтобы усвоили, табакуры же в первый ряд. А то моду взяли — все под пепельницы приспосабливать. Ужо им, настанет, знаете ли, некоторый день. Как завижу — баржи с пилильщиками поволокли бревенчук пиля́ть, то хватаю мешок поуемистей да поцелей и чешу торопливым аллюром по бивуакам старопрежних пиров. Соберу, сдам по адресу — ладья моя. Не худой, все заметят, Илья себе челночок прикукóбил, не так себе. А вы как думали, я скажу, полагали — лыком я шит, дулей делан? надеялись — мякина у точильщика в котелке? Нет, завистники, нет, нехалявые, это лишь с виду я юноша немудро́й, понарошке только к навозу жмусь. Светлое будущее у меня настанет тогда с яликом личным. Вот когда мы за ягодами лесными в Заволчье повадимся, грибники записные. А то я приглашаю радушно, а с транспортом напряженка. Все же верю — в свое время и на ту сторону попадем, давайте лишь выдержку отработаем. Сапоги, повторяю, достаньте — кровь из носу, крапивой щиколки обстрекать по лощинам — пара пустяков, да и змея в буераках держится. Да, и дождевик прихватите, вдруг дождь. Здравия желаем, долговязый Вы мой в макинтоше и в кепаре, залезайте, корма скучает по Вам. Мяты, медуницы, болиголова я там подстелил, чтобы пахло недурно, чтобы ненужный запах отбить. И отчаливаем наконец с прибаутками. А верней, Вы в последний момент закапризничали, отказались — и я в одиночестве отвалил. Отвалил я пошляться в свои мировые орешники, которые завещал мне однажды осенью один старожил. Завещал, показал, а к весне отойти предпочел он к умершим. Однако орешники действительно хоть куда, в гранке каждой орехов — что у приблудной козы, не в обиду ей будет сказано, под хвостом катяхов. Правда, к стыду моему, ни разу я после имение это недвижимое не навестил. Что за притча, зачем я туда не направлюсь уже на артельском челне? А затем, что пропили мы артельский артельным же способом раз двадцать пять. Пареной репе подобен, но всякую снасть или живность дозволяет пустить в оборот не единожды. Нету денег порой; ничего, дело ихнее, зато есть кот. Не у нас, понятно, точильщиков, нам ни к чему, мышь железа пока не кушает, у мельника, видите ли, имеется кот. И прикидывается один из шатии перехожим каликою и переходит к мельнику на бугор: какое это село тут будет у вас? Не обессудь, Малокулебяково, мол. А я думал — Мыломукомолово тут будет у вас. Нет, Мыкомулоломово — песня давняя, Мыкомулоломовым мы прежде звались. Хм, а Милокурелемово в таком варианте где? Малокулелёмово, рече, в другой стороне совсем, у нас мало никогда не кулёмали. И покуда он с мельником чепуховину эту мелет, пролазы наши за амбаром кота караулят с мешком. Кличет мельник на туманной заре ангорца сибирского, бродит, зычный, по-над Итиль-рекой, а тот — далече. Не дрейфь, растяпа, в добрые руки починщики его сбудут с рук. Сразу и новая смена рукава засучает. Верю, и сотрудники не подведут, мурлыку у покупателя со двора сведут тем же способом. Сходственная катавасия наблюдалась и с челноком. Не скажу теперь, у кого мы его впервой утянули, слишком событие удалено, да и не суть это важно. Замечу только — сплавляли затем многажды и регулярно, и тоже всенепременно понятливым. Напоследок, однако, срезались, осрамились, загнали весьма безответственному. По совершению купчей, после заката, в куриную слепоту возникаем, как тать, у прибрежных колов, где, по сведениям прогнозов, сударь сей лодку нашу намеревался держать. Смотрим — нет плоскодонки, лишь груда щепы лежит. Выясняется. Меж тем как мы с беднягой торговлю вели, у него как раз баньку обчистили. Ковш забрали, мочало, обмылок и казано́к. И сетку заодно выдрали из ручья, поскольку баня та при ручье. Егерята промыслили, сомнений на этот счет не лелеем. И когда покупатель приплыл на обнове домой и обнаружил ущерб — он тогда весь затрясся. Зачем смеешься, черемисы одни спросили, посиживали невдалеке, за воротник закладывая: что ли, весело? Как же мне не смеяться, Вася этот — потому что это был он — отвечал. Как же мне не смеяться, он отвечал, сквозил мне в буреломе судьбины разъединственный огонек — мережа, дыра на дыре, и мечтал в рыбаки податься, дощеник все желал прикупить. И проследите: то челн укé — снасть туге, а то чёлн туге — снасть уке, ее выкрали. Нет, неправильно Михей Марафетин учил, будто всякий ставит брату своему сеть; здесь картина обратная: ты, брат, ставишь, а брат твою сетку тащит. И сотвори Василий топор и поруби наш струг за ненадобностью в ликованьи сердешном. Вот и обезлодили мы на старице лет, прогуляли ушкуй свой артельным путем безвыгодно. Как же, говорит, не смеяться.

Все-таки, положим, Фомич, промыслили мы с Вами посудину. Снарядились, достали и сапоги, и лукошко, и плащ; и что характерно — я отвалил, а Вы воздержались. Я всполошился: загрипповали, хвораете? Нет, здоровье по норме, хлопоты просто по службе наметились — с письмишком твоим спешу ознакомиться, а грибы мои, к сожалению, меня подождут. Истина Ваша, синица верней журавля; ознакомьтесь, вселите надежды великодушно. Отпихнулся чем водится — и пошел жуком-водомером безвредным рывками ширь мерять. Точно как чибисы, уключины плачут, ничуть не смазаны. Замечаете, погодка установилась — шепчет, давешней не чета. Не стрельнуть ли у Вас по этому случаю двоечку папирос, одну в зубы, вторую за ухо, про запас. Лепота невозможная. Бор — красный, лес — лис с подпалинами, Итиль — медом потек перламутровым — ложкой ешь. И вода просвечена, что луной, и видимо-невидимо пустылок на дне, и нашлепку любую читаешь ярлычную запросто, как сквозь прилавка стекло. Занырнуть бы, собрать бы сосуды бесхозные — да в Слободу. А? Что Вы, шутейные все мечтания, глубоко непомерно, а вовсе не водолазы мы. Вот пиявкам — доступно, сосут. А караси-то здесь где, ерши эти самые? Пригляделся — кемарили в ямах, в тени берегов, под корягами, и Орина плыла надо мной, ляжки свои разводя по-лягушьи совсем. Будто в зеркале плыла она наверху, будто блазнилась, и волосы длинные тянулись, как тина, вдоль боков и спины, гру́ди же — чтоб не соврать — ходили парой крупных линей меж рыб. Из далекой близи моей мог без зазрения совести впечатление от женщины получить и рассматривал всю, поскольку хватало воздуху, а когда не хватало — выплыву, подышу и назад. Ста́тью своей разбитной нарочито гусей дразнила в Илье, но характер держал, не давая нервам амнистии, и терпенье хранил горделиво — дразни-дразни, нам, сиротам, не привыкать, мы вытерпим. Но поимей в виду: как набью я оскомину долгой мольбой, как принужу тебя, курносую, по всем статьям — уж попарю я, паря безродный, корягу плоти моей бессовестно, поманежу, как следует быть. Что ракушек касается, то и они, они тоже там были раскиданы. Эти просто раскиданы, лежали, отсвечивая, иные ползли старательно, неизвестно куда, и при том оставляли на грунте податливом, зыбком такие следы, будто Горыныч напо́лзал их, тонины́ небольшой. Спички и соль, намекаете, имел ли я при себе? Не совсем: в числе остальных специальностей находились в одеждах, а те, в свой черед, в скабиозах, в чапыжниках. До искалеченья — и даже поздней — до той бобылочки вплоть, которая прорези позастрочила намертво, дабы руками я попусту в карманах не шуровал, все достоянье хранил я обычай прадедов там содержать. Ныне манатки складирую частью в суму, частью в пустую штанину подвязанную — комфорт. Не было бы, говорит, удачи, да неудача была. Ну и вот. Что предсказывал я Орине в уме — то и сделалось. Навещаю по старому стилю того же июля числа, понимаете ли, двадцатого, у Ильи именины, а у нее выходной отгул. Неужели в апартаментах торчать — айда пошляемся. Пятый час. Воздух стыл его слабый, трогательный, но ляги, поди ж ты, расквакались как ненормальные, зачуяли настроенье мое. Было мелочью рублей при себе четырнадцать, на станции с утра насшибал. Из них под платформой только обрел до рубля — растереха еще у нас пассажир. И вообще красота под перроном, уютно — коптишь, покашливаешь, и всем на тебя наплевать, где ты есть или, может быть, кто. Наоборот, ты сквозь щели меж досками любопытствуешь и провидишь все досконально; некоторые, к примеру, барышни вообще почему-то без нижнего. Ну и Орина аванец накануне взяла — гуляй, рванина. Был-имелся в те хитрые годы как годы трактир — не трактир, лабаз — не лабаз, а давай читать — забегаловка. Отстояла она от бараков — рукой подать, ближе близкого, фрамугами лупилась на тракт. Отоварились — и приютились за дамбой, в акациях, прямо в дреме. Оре я, как не нами заведено, лапсердак подстелил, сам — просто так. Закусили; таранька азовская вяленая, третий сорт, — та и сейчас перед глазами стоит. Спели, попели, потом я несколько рискованных приключений на память привел. А замолаживало, гроза от хранилища заходила, и пожалел я об этой затее своей, потому что достали нас — просто достали квакухи хором большим. Мыслил я тучи вспять завернуть, да лень одолела, назюзился и размяк. Бог с ней, думаю, пускай гремит, скрытная вода в облацех, авось пронесет. Ан пролилось. На поляне пристигло нас, у самых качель. Поугрюмело все, зашаталось, закапало. Побежали, торопит. Сама на берег влечет. Там карбас перевернутый ничейный на гальке валялся ничком, и рогатина невысокая его подпирала под обечайку, чтоб можно было подлезть. Спички подмокли, но кремень и огниво не отказали — трут подпалил я в момент. Щепок хрустких и гильз отработанных папиросных — всякой горючей мелочи нашлось в избытке; сварганился костерок. Озарило прекрасно светом этим Орину, осияло заодно и Илью, и пошли по обводам шершавым тени наши ходить. Шел бабай по стене, нес семеро лаптей, и себе, и жене, и дитенку по лаптенку, я ей, помню, смурлыкал. Хлынь обшивку когтит и когтит, а нам — сухо, беседуем, на ветоши прилегли. Посвятил ты меня в свои случаи, подруга мне говорит, а желаешь — и я тебе что-либо поведаю.