Well, she says, as a rule, I live all the time in the barracks here. We have a cozy park, with swings, the residents are also quite friendly, and there is a ravine—walk to your heart’s content. Earlier a certain granny, the old ragpicker, shared quarters with me. She smelled of old stuff worser than you do, and I was only gettin into prime, my hands, fittin my years, smelled of milk, my hair was wavy, curly. And I wanted to walk; I’ll go out and walk all day. On the glades it is pleasant—magpies, rooks. When they fly up—half of the sky is gone. And don’t leave nothin shiny—they’ll steal it. Sometimes I would shout: Shoo from my money! I used to pick large dandelions, collect clover for food; after all, fate did not spoil me with sweets. And once a trapper captured a fox cub, what a joy! And he predicted: When it grows up it’ll be a fox. But not long the fox cub stayed with us—it got lost. I searched in the woods—there’s no fox, what pity, what sadness. Later we went with Granny to search for wasted coal on the railroad embankment. We have to fire our stove, the fall is comin. The gray slag from locomotives, Orina tells me, as if I never searched for it myself, the gray slag from locomotives they throw out, and in the gray there is black, what didn’t burn away; you noticed it—pick it up and that’s it. And we found the fox on the rails, sliced up. Apparently some strangers caught it and tied it with twine to its doom. Woe is the fox, it perished, sharp teeth, very long tail. And Granny: Don’t wail now, this ain’t ours, ours was smaller; let’s better pull the skin off. No, Granny, don’t pretend, it’s ours, it grew up in summer. And the trapper later asks about the fox. But I hid the truth. The trapper was our neybor, but I wasn’t goin out with him. At first, I was goin alone, with nobody. But, after all, age takes its toll and a young sailor turned my head: Jokin aside, what’s there to fear, he says. What do you think, he finally got what he wanted. At the very beginnin, quietly—he kept touchin, snugglin. His mouth was so sweet. I am laughin: What, did you munch some fruit drops? And the sailor: I always use them—you know, we need to get rid of the tobacco odor, otherwise our commander will give us hell, we’re not allowed to smoke, we’re underage. When we return to our craft from a furlow, he arranges inspections: Well, cadets, breathe, he demands, right away. Other fellows buy mints in the boat’s apothecary, but in my opinion fruit drops are more useful, although so far my teeth are not too good, I grew up in evacuation, around Chistopol, so they’re all completely rotten, but then from mints a blister bursts just like that on your tongue, and fruit drops you chew your entire way back—and no worries. You can also chew tea or coffee beans, only the packaged tea in your pocket will spill out for sure and when the commander starts turnin your pockets inside out, he’ll decide it’s tobacco, and you won’t prove that it’s tea, and if you do prove it—that’s another minus: After all, tea can also be smoked and it can be turned into a strong brew, so with tea you’ll get burned in both cases, and with coffee too. No, honestly, fruit drops are more reliable than everythin else, no snags, and to hell with these cavities, if you think about it, the main thing is, the nerves are worth more. And will you gimme some? If you agree, he said, the entire tin is yours. And I wasn’t spoiled by sweets. So he led me, obviously, ashore, and dragged me under the boat here, but I am still not trustin him too much. Then he lit a cigarette and is gettin ready to burn the skin on my stomach. So what was I to do, I would have not done it with him otherwise. He was puny though, Ilyusha, punier than you. Probably Chistopol was showin, but we haven’t slept a wink all the same. We got out when it was already grayish, and when we started I could still see through the entry gap his trainin gunboat in the middle: We are at the roadstead, he bragged. The boat looked all dark gray, and the gun—in the sack. And it was windy—waves, splatter. At home Granny met me and started reamin me out, she splattered the fruit drops all over the floor. Well, so after that I haven’t said no to the youngster no more. One day he shows up—he’s wearin a pea jacket: You see, what lousy weather, finito. So you won’t visit after this? No, I’ll drop in when spring comes, he says, why would I traipse over snowdrifts senselessly, and Granny, he hints, will not allow us to do it in the room, and under the dinghy it’s almost unthinkable, packed with snow, so all the very best to you until later. And a certain man lived then in the neyborin barrack, did handicrafts, had a room under the stairs, and smelled of leather and wax. There’s more in store—Granny gives me the fox’s hide: Here, take it over there, perhaps this chap will stitch you soft loafers for free. Why not, I can stitch them, he said, but for free, for mersi, so far, nothin’s done here. When he started takin measurements of my foot, he locked the door right away, put the hook in—and you know what. Drop in for fittins, he instructed, and I started comin often to them fittins. He had stitched nice mocs in January; for strength he applied the vamps, for looks he edged them with the fox’s tail—not bad. It was comfy to walk in them along the piles of blown snow to visit him, softer than soft. And toward the spring—I’m already in the family way. And you cannot keep the cat in the bag forever—right?—so in the barracks they started all kind of gossip. Granny lamented: Every hour somethin worse, she said, our Orina liked to walk and became a streetwalker, just wait what will happen next, she kept worryin. And along the fresh grass, the sailor boy—ahoy—calls again under the scow; he hauled there a bunch of old junk from the ship. And it so happened that in the mornin I am with the handyman, and at sunset I hurry to the river shore. And I got so used to it, so into it, that if one or two days go by without the usual—then I’m in trouble, I squirm, languish inwardly, as if a piece of ice was burnin inside me. You’re turnin into a pro, the sailor suggested. Do you mind if on the weekend I bring a pal with me? And two of them arranged their visits, but even together they could not keep up with me. But then, suddenly, they got a big leave from the gunboat—the order was given—and they presented me with four. I started protestin, I won’t manage with all, and I did not like the way the new ones talked; if you listened, they seemed awfully crude about everythin. And then they purposely pretended that there will be only two of them at a time, like usual, and their friends will wait close by. But when he and his pal in one pair have finished gratin me, then they whistle on the other two wooers. I understood my predicament—decided to get rid of them, but again only threw my words to the wind. That’s how they tricked me and in addition got me all bruised up. We’ve got ourselves a swell discharge, one of them esplained later, otherwise you wander like a homeless pup, don’t know where to go; after all, we ain’t locals, acquaintances— zilch, and we’ve got to kill time, we’re young, after all. Well, we can drop in to the barber to make ourselves spic-and-span, or to the Armenian to get our shoes buffed squeaky-clean, to change the laces, or to the movies, or to the skatin rink in the worst case. But the skatin rink ain’t open all year, and the movies they show all year ain’t funny, and if you wanna smoke, smoke in your sleeve or they’ll escort you out. And even at the skatin rink you can’t run fast that much, his pal nodded, you get a furlow, go to the park, rent them blades, get them sharpened, go here-there, have some mors in the buffet, then sprint once down the main alley—and right away you’re drenched, you can wring your outfit dry, ’cuz it does not befit us to leave our pea jackets on the hooks: They’ll damage them, fray them, tread on the fleet’s honor. So from that time on they made it their custom to do it in turns. One of them is in, and the rest stay outside. And they noticed some youngster spyin on them from the bushes. They’ve caught him, dragged him in, they’re mockin. I asked: Let me be with him alone. They went out, for them it makes no difference, they started bakin potatoes. At first my trapper was shy, such a touch-me-not, but when I fondled him more carefully, he got tamed. I dozed off, and when I woke up—he vanished. The sailors came back, offered me potatoes, three axes, and in October I gave birth—before due date. Everythin’s not like with normal people, Granny kept complainin. And many things happened around. The sailors went missin, the shoemaker also faded away, Granny disappeared somewhere, and my son is gone, but I am still here, I live here permanently, as a rule. The geese in Ilya started rufflin their feathers, Fomich. ’Cuz, after all, what kind of a sucker, flashed thru my mind, I appear to her and to myself, what kind of stupid games were we playin, why did we have to drag and stretch everythin for months, why did I want to show her my respectability-humility? I thought like that and I thought in jerks, a water strider. My jerky path thru life tore off by itself, like an old rag. As if my everlastin attire got ripped by dogs, and partially it did, indeed. I considered this parable seriously and with the deeply saddened soul realized that this granny, greatgranny, foresaw everythin to the core, not for naught she was a celebrated ragpicker. Yep, Orina, you were known as a walker and turned into a typical strumpet. Don’t be cross, I am tired of bein prim and proper, so I will force you, teaser, right now, here, on the gunboat junk, not waitin for other occasions. I am eternally infirm, but I wasn’t always. And I came closer. I will howl about it, as it is written, like the jackals and weep like a wolverine. Ilya was so tempted that he became a clown, he got derailed on account of a skirt; he turned into a cat in heat; his reputation got tarnished. If I only knew where you’re gonna plop down, I would spread some straw there and would authoritatively burn with lightnin all the shameful tatters, I would turn them to ash on behalf of the celestial powers, even though, lately, I haven’t seen any special allocations from that agency at all. But, in the end, one’s livin not by manna alone, there will always be enough mussels for us, there will. So I am fryin them slowly; it’s almost supper. Dusk’s all around; evenin’s all about; Itil’s all over. But there, where the Wintry Man drives his spouse in the carriage to meet the Grim Reaper, a dry leaf coils in flight into a roll-up; around Gorodnishche, where they talk about Yegor—that is, about Fyodor—it’s pure December, and on our Wolf River, though it’s hard to believe, orioles and woodpeckers. Steamy and hot are the mussels in their Gehenna, they screech; I feel sorry for them. Nevertheless, I swallow, eat one after another, scrapin from mother-of-pearl what’s edible. The Wintry Man is also sad to get rid of his wife, but he doesn’t change his mind either. I pity you, he laments, after all, I am drivin you to drown you. Well, you don’t have to, she, the old rascal, gives him advice, just look back how many years we served together. But that’s exactly it, the Wintry Man complains, so many years that I cannot stand you one day more, you’re dreary. But I’m askin, he continues, put yourself in my position and don’t hold a big grudge against your oaf. No worries, she absolves his sin, to each his own, don’t miss your chance, only you too, my friend, don’t judge me too harshly: Most likely, I will bother you now and then. Do not, she says, wait for me necessarily every night, and yet, now and then I’ll drop in to scare you. The masters about Pyotr: What’s with Fyodor? And none of them knows nothin properly; they all forgot everythin outrite, negligent dummies. Only I, standin for some reason among them in December, kept everythin in memory. And so, the sitters worked the accounter up about hangin—no, you ain’t brave, even though you’re Yegory. He got offended at the guzzlers, ’cuz they questioned his darin— and shortly afterward left the spit, to prove, in the same blue haze, that he won’t allow such numbers. And he pilfered what he needed where he needed, and hanged without hysterics on the waxed twine wound eight times, havin thrown that renowned baluster across from one pine to the other at a proper height. And the gardians of the hunt find him in such an independent position and summon a medic from Gorodnishche: We request, you understand, your help. He dragged himself in, they showed him—go on, heal. The medic says to them: Personally, I am attestin asfyxiation. And we thought that our clime’s givin him fits; well, but as far as bein, will he be? I don’t promise what I can’t promise, the quack told them. Medical profession knows better, they say, it turns out he kicked the bucket, poor lonely wretch, he croaked. True, that dame sheltered him at the very end, but even that ain’t worth much— like from Friday to Thursday, like a carrot and a stick. It would be amusin to find out who will be next with her now, with whom will she have fun and whom, they kept guessin, she’ll make an orphan. That’s what the wardens of Shallow Reach were guessin at the outskirts of the village Overbrowears, and she has already, one should think, secretly chosen whom exactly. It got clear later, durin the wake after Fyodor, where due to the relatively close approach of muscle-buildin winter they did not shun to invite me too. We lugged him to Vygodoshchi, deliberated for a while, and decided to take the wake outside, to the area shared by all, to the islands of Tavern Dawn, about which the departed always spoke with such admiration. There’s perhaps no place on the entire Wolf River more fittin than these scraps of land. At the first sight, just an ordinary spot, damp and muddy; well, a birch tree flickers here or there, or a mountain ash. But you’ll spend a borin week there, do some fishin and lie in the sward with a band of river brigands, lookin at billowin clouds and you’ll utter with sobs, quietly-softly: Lord, how good it is to be here with You. Would you believe the way the water flows—as if it were molasses, flows—as if it were standin; the dome of the firmament unnoticeably sneaks the entire night toward mornin, and the Heavenly Kingdom itself is like that: Either it comes—or it doesn’t. But if you look closer—the Itil is rushin, rushin with its entire liquid body. It would be wonderful, word of honor, to give up the ghost on those free patches. I’m dreamin about departin durin the forest harvest, sweetenin my lips with a handful of wild strawberries and sinkin into the Life Everlastin with them. Really, Lord, I am hangin here for no reason, and in general—what did I lose here, what didn’t I see, whom did I come to visit? Or haven’t I turned the coarse grindin wheel? No, I don’t need nothin, I haven’t lost nothin, and I belong here like a saddle on a pig. Where are you, time of my death, why do you dillydally in the distance, gimme a sign. But you return to the dry land and right away, as a result of all this fussbustle, you forget your reasonin, you suffer and do donkey work unlike Pyotr and them other valiant cripples that preferred a reliable rope to drudgery. Yeah, we ain’t risk-takin, darin creatures; not high, upon verification, is our soarin.

Krylobyl, the dragon-seer, durin the wake stood up at dawn, completely illuminated by the fire, all covered with grass blades and creepy-crawlies, and proclaimed in a loud voice, so the sleepers around the other fires, includin the wandrin ones, on his and other islands, would wake up: Reclinin brethren, we are now escortin into nonexistence such a couth of the local hunts, as Fyodor, Yegor, Pyotr. We all knew him, that’s why we are sad, for that reason we’re ceaselessly drinkin without closin our eyes. So let’s commemorate the deceased like real people, let’s announce to each other what kind of splendiferous dweller he turned out to be. It got noisier than before that Monday around the islands; the invited and uninvited started rememberin the good deeds of the strangled, and began thirstin for another round. In the blackout on Tuesday my turn came, and I report that, I won’t hide it, the one responsible for our sad celebrations was a praiseworthy client and that I did grind his racin or damascene blades regularly and sharply, in accord with the bill of fare. On Wensday a certain gray-winged mail carrier takes the floor. Fyodor, he admits, was my soul mate, so I always delivered his mail within reasonable deadlines, haven’t opened his letters out of pure curiosity, and if I did open, I sealed them back properly. And on Thursday the undertaker found plenty to talk about. Our departed, he assures, was an irreplaceable upstreamer, but I am also nobody’s fool—I knocked down for him a restin place first-class. Mischief-makers they are, these undertakers, dreadful. Here’s an example. Have You ever tried to dig in the ground with a shovel in freezin season? It turns out too mechanical, hard as a rock. So the Bygodoshch folks at first wore themselves out, exosted themselves with frozen diggin. And they got bored by such a waste of time, they stopped diggin in the cold, they dig in summer and fall, for future use. That is, they’ll approximate how many folks in the vicinity will depart in season and they make that many pits—they ain’t too lazy to add a few just in case, and later they simply need to even it up here and there, and it’s done. And considerin that from the middle of the fourth quarter to the middle of the second they charge accordin to the frozen price list, it becomes obvious and enviable—winter will be fantabulous for them. And Kaluga nicknamed Kostroma happened to turn up among us, with a mug double-chinned and sturdy, so sturdy that there was no neck. He did not respect the village hustle, sat on an island, in a barrel, all shaggy, and had no special likin for the authorities whatsoever. On Sunday he floats in on a raft to our backwater and states: Pyotr should not have gone with that broad. Intrestin, what you’d have done, they argued with the wolfman, it’s not you who is choosin her but other way around. Doesn’t matter, he answered, he shouldn’t have gone; if he didn’t, he wouldn’t have gone cuckoo ’cuz of her and wouldn’t share the bottle with the sitters, and if he didn’t share, he would be celebratin with all of us. Watch out, Krylobyl fortold Kaluga, or the cup may come to you. The same day at sunset Kostroma wakes up with an odd feelin: Who was beckonin me from the sedge right now? Nobody beckoned you right now. No, somebody beckoned, I need to go and see. He dived into the sharp sedge and vanished, and when he turned up at the third dawn, they surrounded him and kept askin: Well? He told them: She. Was it sweet? Don’t ask. He’s grimacin, as if he was havin a seizure. Watch out, Krylobyl warned him, so it doesn’t get bitter. On Wensday, Kaluga ate belladonna berries; dyin, he warned: Be on gard; from childhood I stared at it and was cautious, but today I saw a bush and put caution aside: The berry is ripe, large, and so is my misery—we had fun, she told me, and now forget it. Therefore, go ahead, touch, these hooves of mine are already like ice. And he became thoughtful. Just look, what bad luck, complaints are spreadin all over the islands, the bream in the rivers is on the spawn, tears the nets, and here—either a wake or a funeral. I’ll digress. Have You guessed who that dame is, Fomich? Once I was snoozin in my nappin shed—I had a dream about eggs: Someone will appear, so you better know. I woke up and hobbled outside to pray. A turquoise star fell from the sky, the Volga cooled down, my friends and pals thinned out, the fences are all covered in hoarfrost, and I myself am no more than just a name on her tablets. Both laughable and rather short I am, a nitwit. The night is like a debtor’s jail: Who knows when they’ll drag you out. But You—whoever You are—don’t abandon me. That’s how I prayed. And then right away the voice: A certain person will visit your places and everythin here will turn topsy-turvy. I went, warned; they don’t believe me. What kind of stuff are you talkin about, what else can turn topsy-turvy here? As you wish. And one day that Karaban, a man of non-advanced age, visited our familiar crashbaret. At the threshold he stumbled, and his small transparent container in the shape of a flask smashed into smithereens. ’Nuf guzzlin, he snapped in distress. It became quiet like in the deaf and mutes’ shelter. They brought him a treat. He swigged it. I was restin, he relates, under the elms, near the site of the bathhouse fire, by the pant-washin deck. The night was like any other, only greenish, ’cuz of the star, and the moon was like any other, only ginger. And down the ginger-moon road, like along the decks, from Gybodoshchi to Gorodnishche here, over the river reach, approaches, in no hurry, a puzzlin unknown woman. At first I decided—some auntie thought she would take a bath, she forgot that our splashhouse had burned long ago. But then I looked closely and it was none else but the Life Everlastin. She’s lookin kind, modest, she’s wearin no clothes whatsoever, but you can sense she knows what she’s worth, and she’s gorgeous—to tears. She sat down next to me, and we exchanged caresses, not straight on but as if someone had forbidden us—lightly as a feather. We fooled around for a while—and she went away, the speak-of-the-devil. All in all, it’s clear—she visited us, she did, concluded Karaban. We had a swig then, and a chaser. We’re not guzzlin, he says, but takin medicine, and not just any which way, but like pristipomas.

Мол, все время я в бараках тут проживаю вообще. Парк приютный у нас, с качелями, жильцы тоже вполне приветливые, и овраг имеется свой — гуляй не хочу. Прежде эта бабуля жировку со мной делила, старьевщица. Старым веяла пуще тебя, а я только в сока́ входила, мне руки мои по летам молоком самой пахли, волос вился, курчавился. И гулять я хотела, уйду и гуляю весь день. На опушках привольно — сороки, грачики. Как взовьются — полнеба нет. А блестящего ничего не оставь — уворуют. Чур мои деньги, бывало, кричу. Одуваны рвала большие, кашку-клевер собирала поесть, меня же сладким судьба не баловала. А однажды лисенка ловец поймал, то-то радости. И предсказывал: вырастет — станет лис. Но немного побыл лисенок у нас — пропал. Я искала в лесах — нету лиса, обидно, горестно. После отправились мы с бабулей уголь бросовый на насыпи поискать. Печку ж надо топить, дело к осени. Серый шлак с паровозов, Орина мне говорит, будто я сам никогда не искал, серый шлак с паровозов сбрасывают, а в сером — черное, непрогорелое, приметил — бери, и все. И мы лиса нашли на путях разрезанного. Видно, люди какие-нибудь посторонние изловили и привязали на гибель бечевками. Горе лису, пропал, зубы острые, хвост предлинный. А бабуля: да не реви, вот, не наш это, наш меньше́е, давай лучше шкурку спяливать. Нет, бабуля, ты не сбивай, это наш, вырос за лето. И ловец про лиса спрашивает потом. Но сокрыла я истину. Был ловец мой соседом нашим, но с ним не гуляла. Я сначала одна гуляла, ни с кем. Но ведь возраст берет же свое, и матросик увлек: кроме шуток, что страшного-то, говорит. Что ж ты думаешь, настоял-таки на его. Попервоначалу тишком — трогал, ластился. Рот у него сладющий такой. Я смеюсь: что ли, вы монпансье себе кушали? А моряк: я всегда применяю, знаешь ли, табака необходимо запах отбить, иначе командир заругается, нам курить же нельзя, мы невзрослые. Мы когда в экипаж из увольнения возвращаемся, он проверки заделывает — дыхните-ка, требует, юнги, скоренько. Ребята сен-сен в судовой аптеке берут, а по мне — монпансье полезнее, хоть и зубы пока не того, я ж в эвакуации рос, под Чистополем, все сплошь порченые, но зато от сен-сена типун выскакивает запросто на языке, а монпансье всю дорогу грызешь — хоть бы хны. Чаем тоже зажевывать можно, кофейными зернами, только чай в кармане просыплется пачечный как пить дать, и командир карманы как пойдет выворачивать нам — решит, что табак, и не докажешь, что чай, но и докажешь — тебе же минус: чай же тоже можно курить и чифирять тоже можно, так что с чаем так и так погоришь, да и с кофеем. Нет, по-честному, монпансье надежней всего, никакого шухера, и леший с этими дуплами, если так разобраться, главное, нервы дороже. А меня угостите? Согласишься, сказал, вся жестянка в твою пользу пойдет. А я ж сладким не забалованная. И увел, конечно, на берег, под бот сюда умыкнул, но я все одно не доверяю особенно. Папироску тогда раскурил и кожу на животе у меня прижигать собирается. Куда же я денусь, но так ни за что бы не стала с ним. Даром что щуплый он был, тебя-де, Илюша, щуплей, Чистополь, вероятно, давал себя знать, однако мы и чуть-чуть не выспались. Вылезли, а высерело уже, а началось — еще канонёрку его учебную на середине видела через лаз: на рейде, хвастал, стоим. Смурая вся из себя, а пушка в мешке. И ветрено было, волнисто, хлябь. Дома бабуля встречает и ну шерстить, и монпансье все по полу раздрызгала. Что же, затем не отказывала уже пареньку. Как-то заглядывает — на нем бушлат: чуешь, как закрутило, кранты. Что ли не навестите впоследствии? Нет, весной заскочу, говорит, а по сугробам чего топотать-то без толку, бабуля же, намекает, нам не потрафит, чтоб в комнате мы, а под шлюпкой почти немыслимо, намело, вот и всякого тебе до поры наилучшего. И мужчина некоторый в соседнем бараке тогда проживал, кустарничал, под лестницей помещенье держал, кожей пахнул да ваксами. Дальше — больше, бабуля шкуру лиса дает: на, снеси, может, дядька этот тапти мягкие стачает тебе за так. Отчего не стачать, он сказал, но за так, за мерси, не делается у нас покудова ничего. Как стал размер с ноги у меня снимать, так сразу дверь закрыл, крюк навесил — и на тебе. Забегай на примерку, он назначал, и я на примерки пошла частить. Тапти ладные стачал в январе месяце; ради крепости обсоюзил, для форсу хвостом оторочил — худо ли? Ловко получалось в них вдоль свеев к нему самому гулять, мягче мягкого. А к весне уже в положении. И ведь шила в мешке не утаишь небось, и вот сплетни разные по баракам понавыдумывали. Бабуля расстроилась: час от часу не легче, мол, была у нас Оря гулена, а стала гулящая, то ли будет еще, все нервничала. А по новой траве — моряк с печки бряк, опять под баркас зовет, ветоши корабельной полно туда натаскал. И бывало, утрами я с кустарем, а зорями на лукомор спешу. И уже так притерлась, владилась, что как день-другой без обычного — так беда, изовьюсь вся, изноюсь внутренне, ну словно лед у меня там горит. Ты скаженная делаешься, матрос предложил, не возражаешь, если я кореша в выходной прихвачу. И они вдвоем повадились навещать, только и совместно не успевали за мной. Как вдруг у них отгулы большие на канонерке — команда дана, и они четверых мне представили. Запротивилась, со всеми-то не в расчет, да и речи их, новеньких, не понравились, больно просто у них, как послушаешь, получалось в отношеньи всего. И тогда понарошке прикинулись, что будут только вдвоем, по-обычному, а дружки невдалеке погодят. Но когда на пару с приятелем разбередили меня, то и тем ухажерам они свистят. Поняла положение — задумала отвертеться от них, но слова лишь на ветер растратила. Вот ведь как обмишурили, да синяков еще насажали. Ничего мы уволились, один разъяснял потом, а то бродишь как цуцик, заскочить не знаешь к кому, мы ж не местные, знакомых нема, но время же надо убить, мы ж мо́лодежь. Ну там в перукарню марафет навести забежишь, ну к армяшке штиблет подраить, шнурок сменить, ну в кино, на каток, на худой конец. Но каток ведь не круглый год, а кино круглый год не смешное кажут, а желаешь дымить, то дыми в рукав, а то выведут. Да и на катке особо не разбежишься, приятель поддакивал, уволишься, поедешь ты в эти парки, ножики возьмешь напрокат, в точку сунешь, туда-сюда, морсу выпьешь в буфете, потом пропилишь по главной аллее разок — сразу мокрый, хоть робу всю выжимай, нам бушлаты ж на вешалку сдавать не к лицу: попортят еще, потибрят, заденут флотскую честь. С этих пор за обычай взяли по очереди. Кто-то тут, а остальные снаружи находятся. И заметили, что пацан подглядывает из кустов. Изловили его, втащили, насмешничают. Попросила — а дайте я с ним одна. Отошли, им без разницы, картошки начали печь. Поначалу чурался ловец мой, такой недотрога был, но приласкала дотошней — освоился. Задремала, очнулась — а он пропал. Моряки возвратились — картошек дали, портвейного, а в октябре родила я — не в срок. Все не как у людей, бабуля расстраивалась. И много чего случилось кругом. То матросы тоже пропали, то сапожник слинял, и бабуля куда-то девалась, и сын мой канул, а я все здесь; постоянно тут проживаю, как правило. Встрепенулись гуси в Илье, Фомич. Ведь каким же растютей, пронзило, себе же и ей предстаю, что за игры глупеющие творились, к чему это резину дешевую пришлось месяцами тянуть, что ли, выказать я желал уважение-унижение. Вроде этого мыслил, а мыслил рывками я, водомер. Рваный ход мой по веку и сам оборвался, дрянь. Будто псами трачены обновы мои вековечные, да частично и псами. Я к фацеции этой приник со рвением и в тошноте души осознал, что бабуля та, прабабуля, сквозь землю провидела, старьевщицей трубила не зря. Да, слыла ты, Орина, гуленой, а сделалась шлендра типичная. Не взыщи, подустал я жантильничать и понужу тебя, ломаку, прямо нынче же, тут, на канонерском тряпье, не дожидаясь иных оказий. Вечно я немочь буду, но был не всегда. И придвинулся. Об этом, пишется, буду выть, как шакалы, и росомахой рыдать. Соблазнился Илья к шутам и пошел через бабу вразнос, повело его, как того кота, подмочило ему репутацию. Знать бы, где шмякнешься, там соломки бы подстелил и всю позорную ветошь молнией бы полномочно пожег, испепелил бы от имени светлых сил, пусть пайков специальных сухих от конторы от этой не вижу в последние сроки ничуть. Да ведь не манной единой, ракушек еще на наши века достанет, ракушек-то. Вот пеку не спеша, дело к ужину. Всюду сумерки, повсюду вечер, везде Итиль. Но там, где Зимарь-Человек на телеге супругу на карачун повез, лист сухой в самокрутку сворачивается на лету; под Городнищем, где речь про Егора, про Федора, — чистый декабрь; а на нашей на Волчьей — не верится даже — там иволга, там желна. Парко, жарко ракушкам в геенне их, эк скрипят, соболезную. Все ж одну за другой глотаю и ем, отскребая от перламутров съедобное. Скорбно и Зимарь-Человеку жену губить, но и он от решенья не отступается. Жаль тебя, он ей плачется, топить ведь везу. А не вез бы, она ему, шельма ветхая, совет подает, сколь годов, оглянись, вместе отбыто. Да вот тот-то и оно, Зимарь сетует, столь годов, что терпеть тебя ни дня более не могу, опостынула. Но прошу, продолжает, в положенье мое войди и зла на олуха не держи особенно. Что уж там, она ему отпускает грех, вольному воля, охулки на руки не клади, только и ты, дружочек, не обессудь: вероятно, обеспокою порой. Не обязательно, говорит, еженощно жди, ну а все-таки нет-нет да и загляну постращать. Мастера про Петра: что с Федором? И никто ничего не знает как следует, все с концами забыли, фефелы халатные. Один я почему-то, средь них в декабре стоящий, все в памяти удержал. Заводили, стало быть, счетовода сидни насчет повеситься — де, не храбрый ты, хоть и Егорий. Разобиделся он на бражников, удаль его, видите ли, поставили под вопрос, — и вскорости косу покинул, дабы в эту же синеву доказать, что с ним подобные номера не проходят. И спроворил что надо где следовало, и завис без истерик на дратве вощеной и скрученной в восемь раз, знаменитую ту балясину перебросив с сосны на другую на правильной высоте. И находят его сторожа охот в независимом таком положении и выписывают того ли фельдшера из Городнищ: окажи, понимаешь, помощь. Притащился, ему показали — врачуй. Фельдшер им: лично я свидетельствую удушие. А мы думали, просто не климатит ему тут, ну а быть, быть-то будет? Чего не обещаю — того не обещаю, им лекарь сказал. Медицине видней, говорят, отзвенел, получается, горемыкалка одинокий, откуковал. Приласкала, правда, дама его эта под самый конец, но и то рябам на смех — с пятницы на четверг, салом словно бы по сусалам. С кем, забавно бы выяснить, со следующим она побудет теперь, кого осчастливит, а кого, гадали, осиротит. Так гадали мелкоплесовские сторожа в районе села Вышелбауши, а она уже, надо думать, наметила тайно, кто именно. Выяснилось потом, в теченье поминок по Федору, куда в сравнительно недалеких видах физкультурной зимы не погнушались зазвать и меня. Оттаранили его мы на Выгодощи, посовещались и тризну постановили вынести на общий простор, на Кабацкой Зари острова, о которых с таким почтением отзывался всегда отчаливший. Нет, может быть, местечка на целой Волчьей годящее, нежели те земляные клочки. С первого взгляда — гряда как гряда: мочажина, болотина, ну березка мелькнет, ну рябина. Но проскучаешь с неделю там, порыбалишь да поваляешься с ватагой ушкуйников в мураве, на облака тучевые дивясь, и промолвишь навзрыд тихохонько: Господи, хорошо нам здесь быть с Тобой. Веришь ли, как вода мимо нас идет — как пишет, идет — как стоит; купол небесный так неприметно крадется всю ночь к утру, и Царствие само Небесное так: грядет не грядет. А присмотришься резче — летит, летит всей плотью плавной Итиль. Чудно бы, честное слово, окочуриться на этих привольных клочках. Отойти мечтается в пору ягод, чтоб пригоршней земляники уста себе усладить и в Жизнь Вечную с тем и кануть. Право, Господи, не лишнего ли звеню, и вообще — что забыл тут, чего не видел, к кому пришел? Или точила шершавого не вертел? Нет, не надо мне ничего, ничего не забыл я тут, и любому дяде троюродный я плетень. Где ты, смертная година, чего замешкалась в отдаленье, подай мне знак. Но вернешься на материк и разом за суетохой забудешь резоны свои, снова терпишь и лямку тянешь, в отличие от Петра и других удалых калек, что лямке веревку надежную предпочли. Да, не рисковая, не лихая мы косточка, не высокого мы, на поверку, парения.

Крылобылка, змей вещий, на поминках под утро как-то восстал, весь от костра светозарный, весь в травинках и мурашах, и объявил в полный голос, чтобы у прочих огней, в том числе и блудящих, на его и на остальных островах, спящие пробудились: братрия возлежащая, ныне провожаем в пакинебытие такого вежду окрестных охот, как Федора, Егора, Петра. Его мы все знали, затем-то нам и печально, поэтому и беспробудничаем столь бессонно. Помянем же усопшего по-человечески, возвестим каждый всякому, какой он здо́ровский жителин оказался. Зашумело в тот понедельник по островам гуще прежнего, стали званые и незваные удавленника добром поминать и алкать завелись по следующей. При затменьи во вторник настал мой черед, и докладываю, что, не скрою, виновник наших невеселых торжеств клиент был достойный и что ножи ему беговые булатные я точил регулярно и остро, со ссылкой на прейскурант. В среду почтарь один сизокрылый слово берет. В Федоре, признается, души я не чаял, почту всегда доставлял ему в разумные сроки, писем его из чистого любопытства не распечатывал, но если и распечатывал, то запечатывал заподлицо. А в четверг погребальщик разговорился. Незаменимый, уверяет, покойник наш был верховет, но и я же не промах — покои ему сварганил на ять. Прокураты они, погребальщики, невозможные. Дам пример. Пробовали вы в морозные поры лопатой землю долбать? Слишком уж механически получается, невпротык. Наломались, намаялись и быгодощенские на копке сперва ледяной. И приелась им таковская канитель, прекратили по холоду ковырять, летом и осенью роют, впрок. То есть прикинут примерно, сколько на круг по окрестности публики за сезон отойдет, — столько ямин и сделают, даже гака не ленятся прихватить, а в дальнейшем лишь подровнять там да сям и надзор. И учитывая, что с середины четвертого квартала до середины второго платы взимают по мерзлому ценнику, то становится очевидно и завидно — зима задается у них непыльная. А затесался меж нами Калуга по прозвищу Кострома, харей мордатый и матеро́й, до того матерой — что аж шеи нет. Суету деревенскую не уважал, сидел на острове, в бочке, оброс и властей недолюбливал ни в какую. В воскресенье приплыл на плоту в нашу заводь и замечает: нечего было Петру с этой бабой идти. Интересно, куда ты денешься, волчатнику возразили, не ты же ее выбираешь — наоборот. Все одно, отвечал, нечего было ему идти, не сходил бы — не сбрендил бы из-за нее и с сиднями бы в чекушку не лез, а не лез бы — со всеми нами бы нынче гулял. Берегись, Крылобыл Калуге предрек, как бы чаша и до тебя не дошла. В тот же день при закате солнца просыпается Кострома не в себе: кто это меня из осоки сейчас поманил? Да никто тебя не манил. Нет, манили, пойти поглядеть. Он в осоку юркнул точеную и пропал, а когда обернулся на третьей заре, обступили, расспрашивали: ну? Он сказал им: она. Сладко было? Не спрашивайте. Сам лыбится, как в родимчике. Берегись, Крылобыл остерег, как бы горько не сделалось. В среду ягоды волчьей Калуга поел; умирая, наказывал: будьте бдительны; сыздетства на нее я зарился, но терпел, а сегодня увидел куст — и не вытерпел, крушина спелая, крупная, да и кручина моя велика — побаловались, она велела, и позабудь. И се, пощупайте, копыта уж — лед. И задумался. Ты гляди, не фартит как, сетование распространилось по островам, самый лещ по ручьям на нерест пошел, сети рвет, а у нас — то поминки, то похороны. Отвлекусь я. Догадываетесь, кто дама эта, Фомич? Раз дремал в катухе я дремном — приснились яйца. Кто-то явится, так и знай. Пробудился и выхромал помолиться на двор. Пала звезда бирюзовая, остыла Волга, поредели други мои и друзья, и заборы все в инее, и сам я не более, нежели имя на скрижалях Ее. И смешливый, и невелик аз есмь, неразумный. Ночь — как ямина долговая: когда еще вытащат. Но Ты — кто бы ни был, Ты — не покинь. Так молился. И тут голос мне сразу же: посетит особа некая ваши места и пойдет через пень-колоду все здесь. Я потек, упредил; сомневаются. Что такое рассказываешь нам, что еще через пень-колоду может у нас пойти. Как желаете. И препожалует раз в знакомое вам кубарэ непреклонных лет человек Карабан. На пороге споткнулся, и сосуд небольшой прозрачный в виде чекушки — вдрябезги. Будет вам бражничать, в треволнении отрубил. Тихо образовалось, как у глухонемых. Преподнесли ему. Выкушал. Отдыхал я, повествует, под ильмами, возле банного пепелища, у портомойных мостков. Ночь как ночь, только в зелень ударяет из-за звезды, и луна как луна, только рыжая. И по рыжей дороге лунной, как по мосткам, от Гыбодощи сюда, к Городнищу, близится плесом не торопясь непонятная незнакомая. Поначалу решил — тетка некая помыться надумала, забыла, что сгорело порхалище наше давно. Как вдруг пригляделся, а это Вечная Жизнь уже. Смотрит ласково, скромно, одежд на себе никаких не имеет, но чувствуется, что своего не упустит, а раскрасива — до слез. Села рядом, и мы с ней нежничали, но не прямо-таки, а будто бы заказал нам кто — полегонечку. Побаловались — пошла себе, легка на помине. В общем, ясно, посетила она, посетила, Карабан заключил. Приняли мы тогда, зажевали. Не хлещем, говорит, но лечимся, и не как-нибудь, а как простипомы.