Note X

Over the First Powdered Snow

  • The recipes of Bordeaux Gypsy women
  • Who are pressing deux côtes and châteaux
  • While the street-organs’ waltzes are streaming
  • The distilling plant does not know.
  • But inspectors know and adore—
  • For that reason, they never feel blue—
  • The sacred strength of Cahors,
  • With their thick maroon bottom goo.
  • Of this drink, first rejected, then stolen,
  • In embroidered bags of their own,
  • Many jugs and bottles they’re hauling
  • Right over the first powdered snow.
  • They bring many tasty provisions:
  • Canned goods and sausage, and cheese.
  • My inspectors, my rustlers, envision
  • That these endless feasts never cease!
  • But there brightly sparked as before—
  • ’Cause the utter darkness moved far—
  • In the whitened grave of the shores
  • Negru de Purcari red tar.
  • Though the curious hunter is saying:
  • Where do pheasants get fat around here?
  • Through the scraps of the dogs’ furious baying
  • Sesame!—that’s all we can hear.
  • Co-imbiber! The last gulp, my dear bloke,
  • Stash in your flabby cheek and hold there.
  • It’s time. Whir in barrels’ half chokes,
  • And in chokes, you whirlwind, whir-whir.

Note XI

Casting a Spell

  • May the Magpie be sick, may the Crow be sick too,
  • May the Dog be healthy and glad.
  • A cripple was walking around the world blue

  • And his crutches were splattered with blood.

  • His crutches walked over the snow’s bluish crust
  • And the clouds were revealing God’s face.
  • And while sand-covered Libya was choking in dust

  • The Netherlands held the ice-skating race.

  • The Wolf was taught by the mage hereabout,
  • So leaving his lair in the woods,
  • Just after the sunset, the Wolf would crawl out

  • And heal the Dog as he could.

  • May the Magpie be sick, may the Crow be sick too,
  • But thanks to Wolf’s love, in its name,
  • From the black river Crow to the river Nerl blue

  • May the sick dogs be healthy and game.

  • And in their shabby coats, in the blue world, outbound,
  • Not concerned if it is night or day,
  • Valiant hunters, making magpie-like chirping sounds,

  • Chased the ermines from the copses away.

  • Village folks, but alert and rarely forgive.
  • May Magpie the Thief still be sick.
  • They’ve spied out the place where this fellow lives

  • And lifted, the rascals, his sticks.

  • They drank them away and that would be all,
  • But when winter unleashed ice and snow,
  • Between self and Wolf, when sleep takes its toll,

  • The Dog to the Wolf used to go.

  • The Magpie is sick and the Crow is sick too,
  • The blizzard for the cloud ride can’t wait.
  • Village folks, mainly loners with nothing to do,

  • Glide on skates with hands on their waists.

  • And from the flat Brugge to the mountainous Liopp,
  • Or to Bydogoshchi from as far as Bobrov,
  • Factory hunters, loudly shouting, “Hey, hop!”

  • Drink, enshaded by the snow-covered groves.

  • At last, our cripple a new shotgun obtained
  • And found other crutches somehow.
  • Though his empty pant leg may still feel the pain
  • He’s a factory hunter right now.

Note XII

Philosophical

  • Confusion—it’s an inevitable fault
  • Of clueless philosophers, passions, ages . . .
  • What kind of luck made me such a dolt
  • That I could not make sense of them all

  • Or rather could, but less and less, in stages?

  • When ways of knowledge came to be too dreary,
  • And city life, unsettling, hard to follow,
  • First, I became a hunter—ordinary,
  • But later turned into a binger—merry,

  • With gaze both enlightened and quite hollow.

  • I like all months, December up to March,
  • Plus April, May and June, July and August,
  • And Virgo always warms my lonely heart,
  • And Brumaires, whose rosy garb, so smart,

  • Brings to my mind the famous bird named Argus.

  • Now chilly winter in my garden stands
  • Like emptiness forgotten in a glass.
  • The glass, forgotten, on the table stands.
  • The table, forgotten, in the garden stands,

  • Forgotten on the winter’s white tray-grass.

  • Dear maestro, on the stovepipe wail
  • Something Christmasy—and make it andante.
  • Cold, with icicles on its lip, today,
  • Winter stands here, like a thing per se,
  • Noticing, really, neither Kant nor canto.

Note XIII

Valday Dream

  • Just before the stars unfold
  • From the smoke I’m crying.
  • The wolf’s tail—be cold, be cold,
  • The dog’s—warmed by fire.
  • By the hearth, deep in his lair,
  • Cat snores, as he dozes.
  • And his boot, in disrepair,
  • Sticking nail exposes.
  • And he dreams, this Valday Cat,
  • Purring-Puss, while snoozing:
  • On the bridge sit wolves all set,
  • Therefore, he is musing:
  • If I were a dog, I’d love
  • The Wolf who’s so lonely,
  • And if I were a wolf I’d howl
  • After the Dog only.
  • From a window I’ll look out
  • Or glance from another—
  • A snow-dusted pine stands proud
  • In the glade snow-smothered.
  • Witches chat of times of old
  • By the graveyard’s pyre.
  • Holy tail—be cold, be cold,
  • Devil’s—warmed by fire.
  • And completely bluish-gray
  • Is mica-covered Volga.
  • The Dog’s riding in a sleigh,
  • Prodding the Wolf onward.

Note XIV

Fishing Under Ice

  • Neither the sturgeon fish live in this river
  • Nor the Chauliodus fish in a shoal.
  • So why do I, like an anglerfish, shiver,

  • With my mouth open by the ice hole?

  • Fellow, limp home and better be gone!
  • The time for playing has passed.
  • And the curtain of tattered dawn

  • Onto Europe concealed wasisdas.

  • Listen, you Binger, scram or you’ll lose!—
  • I held myself in a firm rein.
  • Better swallow some rotgut, infused

  • Half and half with the tears of grain.

  • Whom is God guiding down over here,
  • With a lamp, on ice skates, half bent?
  • Well, Aladdin Bartrutdinov is near,

  • By Allah the Tatar is sent.

  • Eh you, humpback, you are no angel,
  • Go to hell, you blasted slime!
  • What’s your lamp for, you alien stranger,

  • During this somnolent time?

  • Yakshi, you fish bait, did you catch your fill?
  • Hunchbacked pony, skedaddle, rock!
  • You are a disease, you make the soul ill,

  • Bartrutdinov’s been a hundred years yok.

  • He fell through the ice while skating at dusk,
  • And only surfaced after a year.
  • In his pocket dominoes as well as a flask,

  • And chewed off by fish lips and ears.

  • I forgot the date he came back afloat.
  • Pyotr and Pavel found him at large.
  • They finished the flask, then played whack the goat,

  • And informed the folks in charge.

  • He took off. Ah, what a deceiver.
  • And he used to be a loner first class.
  • Neither the chimaera fish live in this river,
  • Nor the fish, for instance, hump bass.

Note XV

Archival

  • Oh, I will feel so stuffy
  • Filling the dusty shelves
  • Of the archival stacks.
  • Eh, I’ll be bored to death.
  • One day and out of breath
  • An archivist will come.
  • He’ll start to excavate me,
  • My doodles he’ll decipher,
  • And dig up in old files
  • A ticket to Kunstkammer,
  • A petal from some summer,
  • And ’mid the other notes,
  • This one he’ll find, indeed,
  • And ’bout himself he’ll read.
  • Ha ha, he’ll laugh, ha ha,
  • All through the archive. Rude,
  • Unpleasant, and irate,
  • A hunter out of date
  • And yet astute and shrewd.
  • And how excited he’ll be
  • With what he had found out.
  • And he will be, just be,
  • While I’ll be gone, away,
  • Each week and every day.
  • But how eternal I’ll be—
  • No present and no past,
  • Away from taking chances,
  • In crowded circumstances,
  • And suffocating dust.

Note XVI

A Verse About a Beautiful Lonesome Babe

  • Over the coffeepot the steam waves
  • Like a capitulation flag from a trench.
  • Brew me some coffee, my lovely wench,

  • Because this draft is worthy of raves.

  • Keep waving, broadcast the news from Brazil,
  • This aroma is praised all around,
  • With chicory it can always be found,

  • Even when from Brazil there is nil.

  • By fate we’re so often rebuked
  • That chicory we love like the Erzia,
  • But aren’t we somebody’s ersatz

  • And isn’t our goose fully cooked?

  • For that reason, though I know in my soul
  • That all beauties are easy to flatter,
  • I declare that it does not matter

  • Who is mending my coat and my shawl.

  • Notwithstanding that no one can sew
  • Out of sweet talk fur coats, I’ll opine:
  • Oh, my lonesome babe, you’re so fine,

  • And your mug’s not to drink from, you know.

  • So I sharpen my penknife, I do:
  • Since the day of your angel is near,
  • Having nothing to give you, my dear,

  • A boar’s hide I will scrape just for you.

  • Brew me now, at the threshold of dusk,
  • In midevening, at pre-winter’s boding,
  • Pseudo-coffee that a quasimodic
  • False matchmaker had kindly loaned us.

Note XVII

To the Unknown Painter

  • Buddy! Like a Serb can’t make
  • A Croatian chisma fit,
  • And our own memorial wake
  • Or the cabbage soup’s high price
  • Often bore us quite a bit,
  • The same way this harsh advice
  • Painters like you really need.
  • Either you mixed up the features
  • And impressions of the past
  • Or the Gorodnishche’s picture
  • Without glasses you recast.
  • Hence the hunters you arranged
  • In old-fashioned cowls and clothes
  • Seem to me no less than strange,
  • Even more, in panty hose.
  • And the deal would not have ended
  • With success, as we would like,
  • If the hunt we had attended
  • Not with guns but with a pike.
  • On which, well seen from this angle,
  • Right behind the hunter’s back,
  • Hangs the image of a tangled
  • Wolf-dog, waving like a flag.
  • On the things’ established order
  • You applied a fancy veil:
  • Hunting bags with gold embroidered
  • Are at odds with our trails.
  • And from crashbaret three lookers
  • Seem too pretty and too neat,
  • When, unhurried, they are cooking
  • A plump piglet on the spit.
  • And this dolce vita, master,
  • Shaded by the roofs askew,
  • Which you tried so hard to muster
  • With your brush, palette, and luster,
  • It is gone, wrapped in weeds’ cluster.
  • But crows are the same—so shoo!
  • Nonetheless—what a great picture,
  • Look around you once or twice,
  • And admire those bewitching
  • Brews of sky, and snow, and ice.
  • In the time of twilight pealing,
  • The ice skaters’ puppy squealing
  • Can be heard from far beyond—
  • On the river and the ponds.
  • If I were a merchant mogul
  • Your oil painting I would buy,
  • Hang it o’er my cot to ogle,
  • And, forgetting all, I’d lie.
  • But because I am a tippler,
  • I will buy me some green wine
  • And I’ll see the same, but triple
  • When the drink starts working fine.
  • Here’s my fatherland: Though glorious,
  • It cares not for poor folks’ strife,
  • But how lovely’s the notorious
  • Vanity of our life.

Note XVIII

Transfiguration of Nikolay Helperov

(A Junkman’s Story)

  • There’s a reason for the vagrants to attest:
  • Sweet agarics on the Volga are the best.
  • But some people just surprise us, when they muse:
  • Vodka is the worst of poisons, of no use.
  • By this judgment, pardon us, we’re not impressed,
  • We, the junk folk, life without it cannot see.
  • True, sometimes we imbibamus in excess,
  • But in turn how much transfigured we may be.
  • Once from house to house we wandered-tramped,
  • Asking people: Help your guests, for goodness sake,
  • Bring outside your garbage pile, clean your dump:
  • Metal, glass, and even bones we gladly take.
  • Dusk has fallen. And of course—a snowing fest.
  • Freaking bitch, don’t you growl and don’t you bark!
  • We set out to see the tailor, get some rest,
  • Helper Kolya schlepped with us, and it was dark.
  • Kolya Helperov, I meant to say, who was old,
  • Broken up, a guy with badly twisted legs.
  • We are pilgrims—he’s one far above us all,
  • We are cripples—he’s one far above the rest.
  • Our Kolya-Nikolay owns simply nil,
  • Only crutches. And it snows, it really snows.
  • Weather sucks. The bells clamor on the hill,
  • And to find a place for slumber fly the daws.
  • They fly straight across the river, scalawags,
  • To the town of thieves and beggars for a nap.
  • While we’re lugging on a hand sleigh garbage bags—
  • Three archangels of recycling the old scrap.
  • Ah, the time of dog and wolf I love so much:
  • It’s like kindness mixed with sadness, isn’t it?
  • I will also have a smoke; hold the match!
  • So, we’re schlepping to the tailor, I repeat.
  • Sewing clothing for the shelter of the blind,
  • Our tailor’s sitting there by candlelight.
  • Open up, dear fellow creature, be so kind,
  • Welcome us—exhausted merchants—for the night.
  • We were sitting by the window, feeling fine,
  • Night was turning gray like pants too often washed.
  • I forget now, where we finally got the wine,
  • But remember—we got very soundly sloshed.
  • In the morning, we see: Kolya learned to fly!
  • Crutches—like a pair of wings he bore.
  • He had turned into a falcon, poor old guy.
  • Drank too much. And he simply was no more.

Записка X

По пороше

  • Рецептов бордоских цыганок,
  • Что давят шато и де-кот
  • Под вальсы волшебных шарманок,
  • Не знает ликерный завод.
  • Но знает компанья бракеров —
  • Не знает унынья зане —
  • Священную силу кагоров
  • С бордовым осадком на дне.
  • Немало баклашек хороших
  • Сего дармового питья
  • Привозят они по пороше
  • В ягдташах косого шитья.
  • Привозят закусок без меры —
  • Колбасы, консервы, сыры:
  • Бракеры мои, браконьеры,
  • Да здравствуют наши пиры!
  • Но вот загорелась — понеже
  • Тьма-тьмущая перешла —
  • В беленых гробах побережий
  • Пуркарского негру смола.
  • Поскольку охотник желает
  • Узнать, где жирует фазан,
  • В ошметках собачьего лая
  • Нам чудится слово сезам.
  • Сображник! За дряблую щеку
  • Последний глоток заложи —
  • Пора уж. Жужжи в получоках
  • И в чоках, ветрило, жужжи.

Записка XI

Заговор

  • У Сороки — боли, у Вороны — боли,
  • У Собаки — быстрей заживи.
  • Шел по синему свету Человек-инвалид,

  • Костыли его были в крови.

  • Шли по синему снегу его костыли,
  • И мерещился Бог в облаках,
  • И в то время как Ливия гибла в пыли,

  • Нидерланды неслись на коньках.

  • Надоумил Волка заволжский волхв:
  • Покидая глубокий лог,
  • Приползал вечерами печальный Волк

  • И Собаку лечил чем мог.

  • У Сороки — боли, у Вороны — боли,
  • Но во имя волчьей любви
  • От Вороны ль реки до реки ли Нерли

  • У болезных собак — заживи.

  • А по синему свету в драных плащах,
  • Не тревожась — то день иль нощь,
  • Егеря удалые, по-сорочьи треща,

  • Вивериц выгоняли из рощ.

  • Деревенский, однако, приметлив народ,
  • У Сороки-воровки — боли,
  • Проследили, где дяденька этот живет,

  • И спроворили у него костыли.

  • И пропили, пролазы, и весь бы сказ,
  • Но когда взыграла зима,
  • Меж собою и Волком, в дремотный час,

  • Приходила к Волку сама.

  • У Сороки — болит, у Вороны — болит,
  • Вьюга едет на облаках,
  • Деревенский народ, главным образом — бобыли,

  • Подбоченясь, катит на коньках.

  • И от плоского Брюгге до холмистого Лёпп,
  • От Тутаева аж — до Быдогощ
  • Заводские охотники, горланя: гей-гоп! —

  • Пьют под сенью оснеженных рощ.

  • Как добыл берданку себе инвалид,
  • Как другие костыли он достал
  • И, хотя пустая штанина болит,
  • Заводским охотником стал.

Записка XII

Философская

  • Неразбериха — неизбывный грех
  • Эпох, страстей, философов досужих.
  • Какой меня преследовал успех,
  • Что я не разбирался в них во всех,

  • Вернее, разбирался, но все хуже.

  • Когда ж мне путь познанья опостыл
  • И опостынул город неспокойный,
  • Я сделался охотником простым,
  • А уж затем заделался запойным,

  • Со взором просветленным и пустым.

  • Люблю декабрь, январь, февраль и март,
  • Апрель и май, июнь, июль и август,
  • И Деве я всегда сердечно рад,
  • И Брюмерам, чей розовый наряд

  • Подчас на ум приводит птицу Аргус.

  • Теперь зима в саду моем стоит.
  • Как пустота, забытая в сосуде.
  • А тот, забытый, на столе стоит.
  • А стол, забытый, во саду стоит.

  • Забытом же зимы на белом блюде.

  • Повой, маэстро, на печной трубе
  • Рождественское что-нибудь, анданте.
  • Холодная, с сосулей на губе,
  • Стоит зима, как вещь в самой себе,
  • Не замечая, в сущности, ни канта.

Записка XIII

Валдайский сон

  • Накануне первых звезд
  • От угара плачу —
  • Мерзни, мерзни, волчий хвост,
  • Грейся, хвост собачий.
  • Дрыхнет Кот у очага
  • И храпит немного,
  • Из худого сапога
  • Вылезает коготь.
  • Снится этому Коту-Воркоту Валдая:
  • Сидят волки на мосту,
  • И Кот рассуждает:
  • Если б я Собака был,
  • Я любил бы Волка,
  • Ну а если б волком выл,
  • По Собаке б только.
  • Погляжу ли из окна,
  • Из другого ль гляну —
  • Вся в снегу стоит сосна
  • На снегу поляны.
  • Идут ведьмы на погост,
  • О своем судача:
  • Мерзни, мерзни, святый хвост,
  • Грейся, хвост чертячий.
  • И совсем уже синя
  • Слюдяная Волга,
  • Едет Пес по ней в санях,
  • Погоняя Волка.

Записка XIV

Подледный лов

  • Ни рыбы-севрюги в реке не живут,
  • Ни рыба-хаулиод.
  • Чего ж я, как рыба-удильщик, тут

  • Раззявил над прорубью рот.

  • А ты бы, дядя, домой хромал,
  • Потехе, как говорится, час —
  • Зари обрёмканной бахрома

  • В Европу завесила васисдас.

  • Отзынь, Запойный, на три лапти́,
  • Отбрил я себя сам,
  • Не лепо ли бормотухи хватить

  • С хлебной слезой пополам.

  • Кого это там еще Бог дает —
  • С лампою, на коньках…
  • Никак Аладдин Батрутдинов идет,

  • Татарина шлет Аллах.

  • Ну ты и горбатый средь наших равнин,
  • Хирагра тебя еры,
  • На кой тебе лампа, чуж-чужанин,

  • В дремучие эти поры?

  • Салом, братишка, поймал ерши?
  • Проваливай, конек-горбунок,
  • Ты есть наважденье, хвороба души,

  • Батрутдинов сто лет как йок.

  • Упал в промоину, катясь в кино,
  • И хоть выплыл, да через год:
  • В карманах чекушка и домино,

  • И трачен рыбами рот.

  • Выловили — не припомню числа —
  • Дед Петр и Павел-дед.
  • Чекушку распили, забили козла

  • И вызвали кого след.

  • Умчался. Право, такой стал плут.
  • А был — честнейший бобыль.
  • Ни рыбы-химеры в реке не живут,
  • Ни рыба, к примеру, горбыль.

Записка XV

Архивная

  • О, как мне душно будет
  • Когда-нибудь в пыли
  • Архива, его полок,
  • Эх, скушно будет мне.
  • Однажды и в пенсне
  • Нагрянет архивист.
  • Во мне он станет рыться,
  • Копаться, разбираться
  • В каракулях — найдет:
  • Рисунок и портрет,
  • В кунсткамеру билет,
  • И среди остальных —
  • Записку эту вот
  • И о себе прочтет.
  • И он смеяться станет:
  • Ха-ха, на весь архив,
  • Охотник архаичен,
  • Беда как неприличен,
  • Однако прозорлив.
  • И как он счастлив будет
  • Находкою своей.
  • И будет, просто будет,
  • А я-то уж не буду
  • Ни в праздники, ни в будни,
  • Но как мне вечно будет
  • От времени вдали,
  • Вдали от обязательств,
  • В стесненье обстоятельств,
  • В удушливой пыли!

Записка XVI

Стих о прекрасной бобылке

  • Над кофейника носиком пар,
  • Словно капитулянтский флажок.
  • Нацеди кофейку, мой дружок,

  • Восхитителен этот навар.

  • Повевай, про Бразилию весть —
  • Аромат, что премного воспет.
  • Не беда, что бразильского нет,

  • Хорошо хоть с цикорием есть.

  • Нас балýет так мало судьба,
  • Что и цикорию рад, как эрзя́,
  • Ведь не сами ль мы чей-то эрзац

  • И не наше ли дело труба.

  • Посему, невзирая на то,
  • Что бобылок прекрасных полно,
  • Объявляю, что мне все равно,

  • Кто мне штопает шарф иль пальто.

  • Оттого, хоть из лести не сшить
  • Лисьей шубы, скажу не тая:
  • Ты прекрасна, бобылка моя;

  • А портрет — так с него же не пить.

  • Неспроста свой булатный вострю:
  • Близок ангела день твоего,
  • Подарить не имея чего,

  • Шкуру вепря тебе отмездрю.

  • Завари же в преддверии тьмы,
  • Полувечером, мнимозимой
  • Псевдокофий, что ложнокумой
  • Квазимодною даден взаймы.

Записка XVII

К незнакомому живописцу

  • Старина! как сербу чизма
  • Из Хорватии тесна,
  • И как собственная тризна
  • Или щей дороговизна
  • Зачастую нам скучна,
  • Так и наша укоризна
  • Вам, художникам, нужна.
  • То ли спутал ты, дружище,
  • Впечатленья от веков,
  • То ль писал ты Городнище
  • Совершенно без очков.
  • Ибо ловчие в кафтанах
  • И немодных башлыках
  • Мне по крайней мере странны,
  • А тем более — в чулках.
  • И не кончится забава
  • Ни добром и ни бобром,
  • Если выйдем мы в облаву
  • Не с берданкой, а с багром.
  • На котором, между прочим,
  • За спиною у стрелка
  • Ты повесил - тут все точно -
  • Тушку волка-тумака.
  • Обстоятельства же наши
  • Ты повапил, словно гроб:
  • Позлащенные ягдташи
  • Сторонятся здешних троп.
  • И чресчур благообразны
  • Три красотки кубарэ,
  • Опаляющие праздно
  • Поросенка на костре.
  • Мастер мой, та дольче вита
  • В осененье острых крыш,
  • О которой всей палитрой
  • Ты столь искренно скорбишь,
  • Перешла, быльем повита,
  • Но вороны те же; кыш!
  • Тем не мене — взор пирует,
  • Кинь его туда, сюда:
  • Приворотное чарует
  • Зелье неба, снега, льда.
  • В пору сумерек щемящих
  • Конькобежцев визг щенячий
  • Раздается вдалеке —
  • На прудах и на реке.
  • Был бы я купец какой-то,
  • Полотно б скорей купил
  • И повесил бы над койкой —
  • Лег и сам себя забыл.
  • Поелику же пропойца,
  • Куплю зелена винца
  • И узрю твой жанр в оконце,
  • Из-под пятого венца.
  • Вот она, моя отчизна,
  • Нипочем ей нищета,
  • И прекрасна данной жизни
  • Пресловутая тщета!

Записка XVIII

Преображение Николая Угодникова

(Рассказ утильщика)

  • Нет, недаром забулдыги все твердят,
  • Что по Волге нет грибов милей опят,
  • И напрасно это люди говорят,
  • Что водчонка — неполезный очень яд.
  • Это мненье, извиняюсь, ерунда,
  • Нам, утильщикам, без этого — никак.
  • Натурально, примешь лишку иногда,
  • Но зато преображаешься-то как.
  • Раз бродили-побирались по дворам,
  • Выручайте, Христа ради-ка, гостей,
  • Выносите барахло и прочий хлам,
  • Железяки, стеклотару и костей.
  • Пали сумерки, и снег пошел густой,
  • Не бреши ты, сука драная, не лай.
  • Мы направились к портному на постой,
  • А с нами был тогда Угодник, Николай.
  • С нами был, говорю, Угодников-старик,
  • Поломатый, колченогий человек.
  • Мы — калики, он — калика из калик,
  • Мы — калеки, он — калека средь калек.
  • Нет у Коли-Николая ни кола,
  • Лишь костылики. И валит, валит снег.
  • Непогода. И галдят колокола,
  • И летят куда-то галки на ночлег.
  • А летят они, лахудры, за Итиль,
  • В Городнище, в город нищих и ворья,
  • А мы тащим на салазочках утиль,
  • Три архангела вторичного старья.
  • Час меж волка и собаки я люблю:
  • Словно ласка перемешана с тоской.
  • Не гаси, пожалуй, тоже засмолю.
  • Колдыбаем, повторяю, на постой.
  • А портняжка при свечах уже сидит,
  • Шьет одежку для приюта слепаков.
  • Отворяй давай, коллега-индивид,
  • Привечай уж на ночь глядя худаков.
  • Как засели дружелюбно у окна,
  • Ночь серела — что застираны порты́.
  • Не припомню, где добыли мы вина,
  • Помню только — насосались в лоскуты.
  • Утром смотрим — летит Коля-Николай:
  • Костыли — как два крыла над головой.
  • Обратился, бедолага, в сокола́:
  • Перепил. И боле не было его.