Bell-bottoms, a fleet cap with a crab, a pea coat with anchors—what a picture. And he presents himself—sailor Albatrosov, discharged without hands from the dry-cargo carrier to the ball of landlocked destiny; and what year did You launch from Your mother’s port? I also introduce myself. To our harbor, he says, ocean ships kept steerin, to drop anchor, I says, when their job was done, in the tavern, he says, merry sailors kept on cheerin, drinkin, I says, to the health of their valiant ataman. That’s all true, nodded the Black-fleeter, but for me you better touch upon love, adjust the music a little bit. Sure, even a hundred times. And I offer to the attention of the listener the cherished and sorrowful song. Chrysanthemums stopped bloomin long ago in the park, but despair’s still abloom in my own dear heart. My Albatros dipped his rudder, started clearin his throat, the dry cough is shakin the seaman. And just then comes a way station, and a Ukrainian dawdler is peddlin mill cakes—periphery, outskirts. I jerked the door open and screamed: Hey, partner, do you need teeth? ’Cuz I overspent durin my ride. Oh, I do, she says, I do, without them I’m at my wits’ end. I’m lettin both jaws go for three rubles, just look how white—like a bone. I did let them go and became a lisper again. It’s nothin, we’ll manage, for the grateful chum we’d even give an eye for analysis. The express moved forward and we moved to its restaurant: Munch to stop the hunger’s rage, take your meds from early age. We captured by abordage two reserved seats and ordered everythin delightful—even the fish sticks. And he reports: You have upset my livers with them chrysanthemums, I’m a son of a witch, when I was a novice sailor, I was based on the trainin pontoon, on a cracked barge, and I did not even have a chance to blink, when on the park’s bald spots with all kinds of carousels began to loom, he says, a foolhardy mamuasel—a gal not too appealin but always willin. At first I used to hang out with her alone, but later I would bring those mates who did not have to stand watch, and it was exactly she who was tormented by this song. And when we were raisin the anchors, I got away for an hour from all hands on deck—and to the girl. For farewell she gives me a piece of paper: She wrote down all the stanzas and put the address on the back—the lane, the buildin, and the room. As if to say: Don’t forget, send snapshots. But durin a campaign there ain’t much to write about, and it’s forbidden too, and later we all got placed into school’s custody, and there we’re even less into letters, a complete rat race: either the solitary confinement, or scrubbin, or crammin the Morse, and with cadets there are scrapes ’cuz of hussies—it’s no joke. No, seafarin soul, mine did not leave any address, just left God only knows where, and now try to claim damages. We tasted misfortune with her, lived together in her pad quite a while, but did not stockpile nothin except Yakov—a smartie but, nevertheless, a dummy, and even then she hinted that not I am his happy father, from a switchman, supposedly, she got like that, ’cuz she was servin at the switch, and in the beginnin was on duty round the clock. Where and how, I tried to learn, at what hour? Well, she esplains, on a pile of discarded wood chips, next to the storeroom, where they used to eat suppers. Suppers or not suppers, who’s gonna check, but I was troubled a lot. Orya was cuttin me without a knife, but altogether, I underline, it was bearable, and it only turned unbearable when she advanced to a dispecher there and started actin as tactlessly as can be. A hair pick like any other, and yours, made of tortoiseshell, I lost on the rails. Well, and this one here, how on earth?—I was askin, feelin completely cheated but not ready for a clash. She kept givin me runarounds, insolent to the max—I found it on the rails too. Your vale is like the railroad, came to my mind, but you yourself—you’re a slutty broad, you ain’t mine, your most strongest friendship ain’t with me, not in this here hovel, not on this here reclinin device, but on those same rails; they even managed to make you Yashka on the ties. I started wondrin.

And the dawn, I’ll say frankly, is catchin fire stronger than any dawn on the other side of the Wolf, although You, most likely, can hardly understand what we, the inhabitants, call Beyond the Wolf. That’s why I am rowin, a water strider, to the other shore. Briskly-briskly I row, sprightly-sprightly, and the masts are bendin and they creak, but the Itil outdid my brisk pace with its width, and the day midges are already at the heels of the swarms of mornin moskitos. I reach it before lunch, and my scull like a fish jumps out on the sand at full speed. I celebrated my achievement with Your second smoke and I’m hobblin along on my squeakers, observin the growth of lilies. I confirm: They toil not, they spin not, and yet they’re dressed spic-and-span. But skimmin thru these here sketches of mine, You have the right to exclaim in protest. I am sensin Your puzzlement, I’m not a knucklehead, even if I’m disfigured, but let’s agree once and forever: Crutches are crutches, but mushrooms—nuts. And I cannot, due to the first, whilst they ain’t present, and havin abandoned the trips for the third and the second, sit like my namesake from Murom without stirrin for thirty years plus three more of travel restrictions. Thank goodness, Krylobyl visited me and, feelin sympathy, enlightened. Ilya Petrikeich, he declares cleverly, do you insist that the time fuctions everywhere in unison? I said: I do not insist. I have nothin to hide, Sidor Fatherovich; when I insist, then I do insist, but if I don’t—then right away: I don’t insist and that’s it, why drag it on. And I told him squarely: You may be offended, complain, you have the right, but I am givin you my word: Yes, I do not insist. Look, Krylobyl, this know-it-all, instructs, let’s take not time, but an ordinary river. Well, let’s. And turn your imagination, he pesters, that it practically doesn’t move in the backwater; duckweed and grasses are stranglin it, while at the channel line it rushes; and the time fuctions the same way, he esplained, in Gorodnishche it moves, approximately, like a stroke of a swift’s wing, in Bydogoshch, not too fast and not too slow, and in the woods, a total peace and quiet. For that reason, mind my assurances that the theft, of which you are the victim, took place so far only in our beloved town and nowhere else, and on the other side nobody even heard about it. That means, if you move over there—everythin will be right again. I took all this under consideration and started goin on the future scow to bygone years. The main difficulty—how to get to the moorin posts. Regardless of graphs and paragraphs, around here there was and still is a severe shortage of volunteers to assist the defectives, that’s why we are the chosen ones. And for that reason, in adventures of the given kind, I, a good chap, am aided only by the familiar to You thrice-removed relatives. I have rowed across and hobble aimlessly, havin trampled lameness with lameness, and You—here, in the present—are studyin this Volapuke. You’ve gone up on the porch to get some air and turned Your imagination to me; You shield your eyes: Our scamp has a finger in every pie—I see the grinder Beyond the Wolf. No, I see You there, ’cuz not I am there but You. In a word, we both are right. After all, since we are on different sides, we also have a different geography: You are Beyond the Wolf and I am too. Well, so she misplaced her attention to the tot, returns tanked up, and I—I’m a scandal-maker. And one day Orina tells me straight on: Say, let’s divide our toys in half. Ilya has nothin to divide, all his toys from the belongins kind, of plates-foot-bindins type—are one or two and he’s ready to go. I loaded the ammunition into my indestructible snatch-it-all, into a sack, bowed to the cheater, kissed sonny, probably not my own, rolled down the banisters to the basement, and opened under the stairs a kind of a fur-makin workshop, I became a sort of a chillin furrier. But actually I was makin a livin by paintin and sellin various inflatable balloons from a pharmacy and inventin squeak-squaks. There’s no doubt that I slept there too, and slightly later, to avoid tiffs with the powers that be, obtained a patent. How the heck—it’s on the bottom of the list now—but I gathered as many orders as cat’s tears, so I was forced to beg on local trains and make repairs to this or that old thing; I also became a whiz on a few instruments. Or somethin else—one may wander now and then at dawn to the dump—one may look, but I’m just a spook, a fidgety bum. Widely and freely, I dare to mention, spread these malodorous fields; occasionally, you’ll go far-far in search of joys—and you’ll get lost. When you’re workin hard, everythin drags by imperceptibly; it’s already noon, and if not the frosty sparks, then skylarks. You’ll ascend the garbage mound to get some rest—your spirit will flare up: A tip-top site! Look around: In the west, in the valley, the ragpicker scrapes the garbage with her rake; in the north, a three-pawed bitch scours for some grub; in the east, a sergeant-reservist rummages in the stream—raves about assemblin a motorcycle out of spare parts; and in the south, some riffraff scavenges for cigarette butts. Peace, calm, nobody’s doin nothin to nobody, ’cuz here a man is a man to man, nothin more; and the smokes of the fatherland are everywhere, like durin that uprisin—garbage smolders softly, a real panorama wherever you’d turn your head. And such closeness to it pinches inside, that to return home—to hell with it! Our inhabitant is attracted to the expanses of his land and he needs nothin else. In those same quarters I put together a decent lidrary, so to speak, that is, a collection of multicolored tops from various mixtures: colognes, perfumes, You know what. In this sense, invaluable help by her advices and greetins used to gimme that western ragpicker, auntie with meat on her bones, well-bred and with experience, and she was sixty-plus years old—a delicacy, no more no less. It’s an adventure from the past, and I will not hide what was: I had a fleetin crush on her, as also happened, incidently, with her grand-ward, or similar to it, for which, of course, in retrospect, I blame myself, if that’s required. Ladies’ flesh is a great temptation; that certain thing—we yearn for it but can’t be held accountable. The same here: Everythin started almost like when you just fool around. She kept objectin, avoided me, frowned, but if you dig more deeply—there’s no difference. In the barracks they used to say that she’s nuts, she’s like that from birth, but personally I wouldn’t claim nothin exceptional. The only thing that her head was really rather absurdly small, but the ragpicker assured—it’ll ripen to the weddin, it will heal; well, if it’ll ripen, it’ll ripen, the caretaker knows better. One day she sends her girlie with some hide for me to scrape—and I got excited in my declinin fate. Only don’t look for faults, Fomich, in the beginnin I curbed my curiosity, what things are like with her, that is, at her age, You know, well, so accidently I put the bolt in the lock, in secret, that is, from myself. Later I reckon—devil has his ways—I’ll take a gamble, not everythin is done by calculation, like with grandmas, it would be nice with their grandkids every now and then, spontaneously. And the incorrigible happened, I deployed myself with the adolescent in excitement and at the heat of the moment. We agreed to meet; sometimes we please each other under the stairs, other times under the bowroat. After several months, on the side, from a friendly guitarist, to whom I am eternally grateful for teachin me how to read music, I learn that some rivermen secretly cleave my teenager. I turned a blind eye—she’s not made of soap, she won’t foam away, and they’re doin what the young do, that’s their right—they’ll cleave and leave. Orina worried me, her contacts led me off the rails, and feelin lonely without her, I grieved under the scow, crawlin on the rags that should be burned so they won’t stink. And the ticklin trash like flies fed on the junk and made its habit to walk over the exposed places. At first they didn’t bother me; on the contrary, I derived some pleasure from them, but closer to the Assumption they ate me alive, and my encouragement ended. And in the hole of the rowlock there lived a wolf spider. The entire bottom, like heavens above, he entwined with his web. I kept catchin the insects and throwin them into his nets. How neatly he, unscrupulous, kept takin out the souls of these creatures, yikes! Pasha, my comin, my Spider, wrote Pyotr to his nephew from the village, I haven’t seen an event more borin than January without yeast, so bring it hook or crook. In my heart I believe, he continued, in my heart I know you won’t lemme down, but the mind is weak, gets tempted: You will not bring it, after all; woe is us, tipplers, in that case. Precisely then, Pavel sends me the news by the Fenist. Ilyusha, sir, our prophet, I and Pyotr here got into our heads to stockpile some home brew, and ’cuz you wish us well even without that, and helped us with the letter zhe, won’t you loan us, besides that, some money, as I will liken the yeast Beyond the Wolf to everythin marvles, and winter without it I will compare to spring without top boots, or to the same winter but without valenki; like a dreadful nightmare, he exploits, will be the flutterin above us, apostles, so please. I procured some paper, sand, dipped the pen into the inkwell and started gazin with admiration outside, where the lonesome snowbabe, sculpted by me, broke into a serious drip. On the calendar—the end of the side-warmer, but wait a bit with grinnin, March may still force you to sell your last shirt. Stop sendin the Fenist in vain, I answered Pavel, you and your uncle won’t get money from Ilya, so far I’m not dispensin money but healins, and these only to those that show respect, and even more not to be guzzled away: ’Nuf of gettin pickled; but before I, maybe, send you money, before that, you’ll deliver to me by a courier my accessories. Which? Well, those that you and the saints like you filched in December, havin chosen for this the confusion of darkness and the hubbub of the blizzie. And I passed on to the whipper-in the ultimat to take care of and solve our discord in secrecy, without proclaimin it from the housetops, by agreein that neither the wolf nor the hound, but somehow neither this nor that, somethin like the mornin evenin, and that I, bein amenable, would hope for the return of one instead of two. And the reply: Wipe clean, he offends, your bodily beacons and watch out so you won’t get tossed accidentally into the outside darkness. And then I decided to undertake this here supplication to You, and to forget the Spider and his request, havin punished him with a chill rebuff. What’s been said—we will do, but let’s not forget—or else the night will remind us—how with his trunk he kept takin out the souls of the flies under the boat.

And I started wondrin. Orya, my Orya, they also kept chafin you all over the hollows in the same manner. On weekdays of the paycheck or on Fridays of the advance, in the famed alders beyond the tracks, unknown to me trainees, your darin buddies from railroad vocational schools, were audaciously carousin with you. You are quite weak, Orina Ignatyevna, as it became clear, between Your legs, You ain’t indifferent to sweets, and not a hair pick You’ve lost on the rails but honor. For a faceted tumbler of the poison from Kashin you caressed them every which way, you wanton shrew. Why, I would quietly wanna find out, you never fondled Ilya like that? And a certain bush grew over there, inconspicuous, but thick and close by, and durin lengthy twilights I observed indecencies from there; You were a Sodomite, little mother. Afterward I would go to the nutty one, tryin to recoup my losses, but with her—like with a doll—she would look at me as if she was made of lead, not indulgin me in any whim. On the weekday of railroad paycheck or on Friday of the advance, I knocked back a few on account of someone’s generosity, picked up a piece of iron by the depot, and I’m waitin in the famous alders beyond the tracks. And these rascals, shorties sixteen boyish years old, appear and lead my workin girl on the execution meadow of love. I decided to wait—let them begin; then, filled with more courage, I will attack from behind the kurgan like a perfidious infidel. Quickly, five of them got pickled and started doin what each was good at. Eh, I think, ready or not, here I come. But then I reckon: If you rush the stuff you will make them laugh, you’ll scare them inadvertently; I better hold my fire. And from nothin to do I keep rereadin a ticket that I also picked up, with a number, truly, 8,420 to be exact, suitable for travel last year to such an unforgettable land as the Meadow Saturday. This cardboard piece affected Ilya, affected him a great deal. Just imagine, Fomich, the Meadow Saturday. That is, not only Saturday but in addition framed by meadows, perhaps even water ones. And streams of concertina are splashin over them. And the weekenders, in ironed clothes, and even with canes, keep strollin, beamin about somethin appropriate. Everythin is calm, no mug-thrashin, only the coachmen swear at water carriers, but even that with yawns. And if they decide to sit for a while in the shadow with company—retire, gentlemen, into the bushes, to special stands, and relax to your health. I pictured for myself this bliss, so unlike our places, and I make a commitment: Whatever happens, regardless of any scrapes or anythin else—to pay Meadow Saturday a visit in the future existence. And I tied a knot. On my necktie. And when together with the sailor Albatrosov we whistled ourselves all hands on deck, havin abruptly abandoned the buffet car ’cuz our funds ran out, and we moved to the foksel, our steamboat was dockin at the proper embarcadero. We disembarked, looked around, and lingered in that hole a couple of weeks—what boonies and wastes! With no money and desperate, we hanged around there like jerboas, and havin conversations with the locals, we were talkin to them, sayin: And you dare to call yourself Meadow Saturday. We scrounged half a ruble for smokes and followin the dictates of our hearts plodded down to Gorodnishche to have some fun and, after arrivin, we inquire: How’s that young life of yours? So-so, they answer, we’re gettin by little by little. And how are you managin with chasers? Well, we almost always manage to fill our stomachs with some innards. So after our arrival, we got to be there, and havin a surplus of ailments, started hangin about. On the day of railroad paycheck or the day of the advance, I’ve had a gulp in the joint near the station with rail workers-tipplers—and I stand jealous in the bush with the danglin iron. How I jumped out, how I leaped out with the hatchet: Aha, I threaten them, aha! And they: Grab him, grab him! Brace yourself, they yell, such-and-such jerk! Four of them caught up with me and knocked me down as I fled. And they kept stompin on me, askin: How about that, did we catch you fair and square, you mother-sucker? You did catch me, I cry, cap-bands, you banged me up, hammers in button loops, as fair and square as can be. I try to break free—but they hold fast. They pounded me like Sidor’s goat, got me filthy all over and—I see—they are draggin me, the poor wretch, along the gray slag with my mug down. And they’ve pulled me up the embankment, spiders, and, relentless, are clampin me to the rail with barbed wire. Why do it, kiddos, I agonized, am I some kind of a fox cub to you? Tenacious, with their crafty mitts they completely squash me on the stinky ties, deviously don’t lemme breathe. They had fastened me like a valenok to the speed skate—crosswise and leavin no slack, with linesman’s pliers, and then they split, chickens. I’m also scared—I’m waitin for the express. And—as it is customary—I started refreshin my past: How did I live this time, decently or not? I reckoned this and that, and the characteristic turned out mostly not bad. I had the reputation of a serious, respectable gentleman, had not committed, as they say, highway robbery. And when the embers of the heavenly matters were already pourin down from above, then, in spite of everythin, this strange Orya appeared to help. She kept callin the obnoxious Ilya a poor fox, started to unwind the wires—and was shakin like a leaf. And I felt with my whole shoulder blades that my express is comin close, and the wires are many and thick. It had but a few meters left, it was humiliatin with its lanterns, made noise. I said: Orya, sweetie, so long, step aside. And she: And maybe together? Not with me, I negate, you stick with the cap-bands. And she: Don’t be cross about that, with them urchins I just so—to have a little fun, to visit for a while—but my joy was bein with you, I felt with you like earth with grass, she says, and forget my excesses—everythin passed, healed, sharp teeth, long tail. You have mixed it up, little mother, you’re confusin somethin, seriously, do I take after a fox? The magpie is sick, she claims, the crow is sick too, she says, and Ilya is healthy and glad, she casts the spell. I jerked, jerked, pulled, but partially did not succeed. It swooped, mangled, hot, and my hands-legs scattered all over. The battalion of about-goners grew larger; commander, receive the reinforcements. And the infirmary. Havin not found this and that in the makeup of my body, I came to a boil and demanded consolation. A hulk of a doc in a cap floats in. To my question, Where is my friend?—he says the miserly: She’s done for. To the bonesetter: Go, heal Thyself, I permit myself not to believe You—just look what You’ve thought up; I made a row. And my treatment went on. There were newspapers, slippers, shavin was provided.

And I recalled how, braggin about his sharpened blades, Gury kept tootin his horn among the masters in the co-op that so far he missed the sad chore of racin races against the whipper-in; I’ll blow by, he claimed, as if he was standin in place. As a result, they started arguin, put wine in the kitty. Havin received the notification-declaration, the whipper-in approves. They agreed to run as usual, in the dark, and, possessin the mental hypervision, I see them like now—one in clothes patched, the other in mismatched. At the takeoff, they clawed nose by nose, and they aspired to run almost exactly from the pant-washin deck to the Sloboda tributary, to the Tavern Island number two—and back. And they rushed along, cuttin the ice with their skates. The whirlin snow dusted the tracks of their heroic deed, and the fishes not as much saw the athletes as heard them, but in the near future perhaps they’ll have a chance to taste one of the participants; come and pray, large and small fishie. A few verstas before the turn, Gury began gainin and the whipper-in fallin behind, but Gury aimed slightly more to the right than he should and fell into a polynya, an ice hole in the area of the fairway. It does not freeze there under any conditions, and quite a number of sleepyhead coachmen and lunatic speed skaters fell in over there. They failed to account for Gury too; he plopped in and right away got sucked under the ice, so the dog master on his part just started sobbin. They decided to hold the wake for the wolf-slayer without his factual presence; nobody was in the mood to wait until he floats up somewhere or until the kiddos pull him out with a dragnet: In most of their cases our folks embrace the lack of time. And so they gathered at the gravedigger’s. You know Beyond the Itil, here it’s impossible to put an end, even if relative, to quarrels and disputes: They started arguin about love—say, who she is, that thoroughly beautiful madame. Everyone stuck to his guns; one, like Vasily Karaban, that Everlastin Existens dropped in to visit, the other—on the contrary: discords, bad harvest, events. And I, stayin pas, don’t butt in, keep neutral. But to You—to You I admit, obviously not to tell the others, since even without that they consider Ilya a chucklehead. Why, what on earth for did she persuade the medical four-eyes to powder my brains—I can’t make sense of it. And now she’s remorseful, searches along the entire river, ain’t there among you the one, you know, who. They are lyin that no, as they themselves are head over heels in love: We don’t know who you are concerned about, but all of us wouldn’t mind bein with you. And Gury’s also like them, even though he’s a Chud. Oh my precious, he pleaded, our reach ain’t narrow—it’s wide, and where this youngster is nestin, I have no clue, I only realize that if you popped in to my place for a short while, then the road of my life, narrow as a sharpened blade, would become as wide as this reach. She stayed, they say, with him for a while on the eve of his decisive heat with the head dog master, but even that was more than the supplicant could handle. I am worried: She is my intended demise, and she, Orya, is lookin for me, Fomich, pinin. And I don’t know what measures to undertake—to get lost without a trace or to hobble to her with a confession. But neither this nor that is possible right now. Krylobyl—that’s whom I trust, whom I praise—Krylobyl admonished the wardens: You, light of your own eyes, return to the cripple what’s the cripple’s. They started scurryin, but the sought for completely vanished. Perhaps it was drunk away, perhaps thrown behind a bush of brittle willow, perhaps it simply floated down the stream. But for Ilya it makes no difference, put it back where you took it, Ilya needs it here and now. He got stuck, he got stuck for good without them. Some have Sloboda, some Overbrowears, some Gorodnishche, but he—he is sittin here like a dog on vomit. Just look, as long as we’re talkin about it, how many of them hold a watch in a circle around our establishment. Do You think they are waitin for alms? No way, there’s nothin they could hope for, so far they didn’t earn it. No, not for alms— they’re waitin for those who celebrate their promotions. And as soon as you promptly get outta there, these doggish mutts begin to swallow their frozen turds and show their tongues. Their calculations are simple: Probably, lookin at these revoltin things, or simply due to the fresh air, you’ll serve them ten-kopeck macaroni à la fleet. And if you get stingy—a more noble regular will split his sides. And the droolers will run up and snarf everythin. And they get drunk right away, and at once engage in marriages-weddins, right in public, and as a result, they give birth to such mongrels that better don’t let anybody see them. They get born, get stronger, and, like their granddads and moms—along the beaten track, with their famous side-amble—march, march to the sickler. Halloo, the chain of these generations ain’t breakin here, it rings, clanks, and the snack bar, standin in full view, doesn’t disappear from our eyes. We’re all mankind’s brood, my dear, and we’re no strangers to knockin down a shot. Now consider truthfully my position, how can Ilya get his body goin, not to mention the more secret things. My companion escorts me to the bench near the gate—and I’m sittin, enfeebled, under the pines, temptin my female neybors. Hark! A snowcap fell on my forhead; stop it, woodpecker, watch out, hoopoe, you’ll get what you’ve been askin for. They pulled, they pulled the wool over Ilya’s eyes, he found himself cast aside, and the public makes fun of his Saturdays. Here they are, Discords Beyond the Itil as such, Fomich, and we cannot wait to taste the nonexistence. But do me a favor, don’t worry: We’ll get milled over—and back. Everythin had already happened on the Itil, all the folks had already been there before. Let’s say, somebody appears, and they call him: Hey, feller wanderer, will you have some? But the comer cuts them short: You took me for someone else, I’m yours, homegrown, you simply forgot about me, so just pour. I also claim— Dzhinzherela kicked his heels about, settled here and there, happened to visit the Wolf River, drank the vino, sharpened the unsharpened, caressed lonesome babes, and went, whenever he needed, for seasonal work into the wild blue yonder. Hence, I am smart like, approximately, Krylobyl. He remarks with insistence: Everythin around is drunkenness, everyone comes drunk and leaves drunk, and the river just flows and flows, and she don’t give a hoot about nothin. I agree, but lemme be more precise: They come drunk and sit, never leavin the crashbaret, and she flows, but the shores remain. And on the shores we’re nestin—and our life is eternal. But I chatted with You too long, I’ve got to hit the sack. If You need anythin, wander in to have some tea; don’t be shy—we’ll do some tea-drinkin, tea-sippin. At the same time I dare to bother You about the followin: Do You have any spare candy wrappers? I’m a fan, I possess a passion for collectin. Bring them as they are, along with the candy. And salt, matches, and other necessities are constantly with us. And for the bad writin You will, undoubtedly, excuse me, I was composin in a considerable haste, and I also took a little bit of medicine thanks to my merciful hostess. And the signature, if I may. And those who are illiterate—a cross. Listen, where in the world did I find such a last name, where did I snag it? Maybe I’m a Gypsy baron or maybe the wind simply blew it in. Whatever’s the case, somehow I have to set on paper the abovementioned. And pour some sand on it. All the most exceptional to You.

Клеши, мичманка с крабом, бушлат в якорях — картинка. И представляется: матрос Альбатросов, списан без рук с сухогруза на бал сухопутной участи; а сам-то с которого года? Рекомендуюсь и я. В нашу гавань, говорит, заходили корабли, большие, говорю, корабли из океана, в таверне, говорит, веселились моряки и пили, говорю, за здоровье атамана. Все это так, черноморец сказал, но коснись-ка ты мне за любовь, перетряхни чуток музыку. Хоть сто раз. И предлагаю вниманию слушателя песнь заветную, жалостную. Отцвели во саду хризантемы давно, а тоска все цветет в моем сердце родном. Свесил румпель на квинту мой Альбатрос, запершил, кашель сухой морехода бьет. А как раз полустанок, и рохля хохлатская жмыхами торгует — периферия, окраина. Дверь рванул и ору: товарка, тоби зуби трэба? а то поиздержался в пути. Ой, трэба, трэба, бэз ных зажурылась. Уступлю за трояк обе челюсти, подывысь, яки били — як кисть. Уступил и сделался шепелявым сызнова. Ерунда, перебьемся, для благодарного закадыки и глаз на анализ. Скорый дальше — а мы в его ресторацию: кушай с голоду, лечись смолоду. Оккупировали на абордаж два посадочных и приказали всего восхитительного — до головизны вплоть. И докладывает. Огорчил ты печенки мне хризантемами этими, щукой быть, ведь салагой базировал я на учебном плашкоуте, на утлой баржé, и не успел очухаться, как на плешатине парка со всякими каруселями замаячила, говорит, отчаянная мамзель — пацанка смурная, но безотказная. Поначалу один с ней цацкался, а потом корешей свободных от вахт прихватывал, и как раз она все песенкой этой мучилась. И когда с якорей снимались, я от аврала оторвался на час — и к девочке. На прощанье сует листок: все куплеты списала и адрес на обороте — переулок, строенье и комната. Дескать, не забывай, шли фоточки. Но в походе писать особенно не о чем, да и запрещено, а после нас всех в училище на поруки приняли, а уж там тем более не до писем, времени — полный обрез: то губа, то приборка, то переборки зубришь, а то с кадетами из-за шмар номера — кроме шуток. Нет, морская душа, моя адреса не оставила, уехала просто неизвестно куда, и попробуй взыщи. Пробедовали мы с ней, прожительствовали в хавере ее весьма основательно, но не нажили ничего, кроме Якова — умненького, а все-таки дурачка, да и то — намекала, что не я его счастливый отец, от стрелочника залетела якобы, потому что при стрелке она состояла, сутками дежурила на первых порах. Где и как, дознавался, в котором часу? Да на куче дресвы подсыпной, выясняется, у подсобки, где ужинали. Ужинали не ужинали, поди проверь, но я горюнился сильно. Резала Оря меня без ножа, но было, подчеркиваю, втерпеж, а невтерпеж наступило, когда перешла в диспетчеры, где бестактничала вообще беспримерно. Что это, говорю, за гребень особенный такой у тебя, подарил, что ли, кто? А она: гре- бень как гребень как гребень, а твой, черепаховый, на путях утеряла. Спрашивал, сплошь обманутый, не решаясь на схлест, — ну а этот-то с каких барышей? Отбояривалась, вся наглая, — его на путях же нашла. Юдоль твоя путевая, мыслилось, сама же ты — непутевая, не моя, не со мною твоя главнеющая приязнь, не в этой вот конуре, не на этой лежачей возможности, а на все тех же путях, даже Яшку тебе на шпалах сварганили. Я задумался.

А заря, скажу откровенно, занимается в зеркале похлеще любой заволческой, хотя Вам, наверное, малопонятно, что́ мы, которые население, Заволчьем зовем. Почему и гребу, водомер, на ту сторону. Резко-резко гребу, споро-споро, и мачты гнутся и скрипят, но Итиль широтою превысила спорость мою, и тощанка дневная утреннему комариному толкуну на ходу подметки срезает. Достигаю к обеду, и ялик рыбкой с размаху выбрасывается на песок. Перекурил достижение дукатиной Вашей второй и тащусь на скрипучих вдоль, наблюдая, как лилеи растут. Подтверждаю: не трудятся, не прядут, но одеты с иголочки. Но, пробегая мои настоящие очерки, Вы вправе воскликнуть протест. Недоуменье улавливаю, не дышлом кроен, хоть гондрыбат, но давайте условимся раз навсегда: костыли — костылями, грибы — орехами. Не могу же я из-за первых, по мере их неприсутствия, тридцать лет, как тезка из Мурома, сиднем сидеть, оставив поездки по третьи и по вторые да три по рогам. Слава богу, навестил меня Крылобыл и, соболезнуя, надоумил. Илия, мудрит, Петрикеич, настаиваешь, время единовременно, что ли, повсеместно фукцирует? Я сказал: я не настаиваю. Мне таить, Сидор Батькович, нечего; если настаиваю — то настаиваю, а нет — то сразу: не настаиваю, и баста, зачем темнить. И я прямо ему сказал: можешь обижаться, серчать, твое право, но вот тебе мое слово: ну не настаиваю. Смотри, Крылобыл, этот умняга, учит, давай с тобой не время возьмем, а воду обычную. А давай. И останови впечатление, тормошит, в заводи она практически не идет, ее ряска душит, трава, а на стрежне — стремглав; так и время фукцирует, объяснял, в Городнище шустрит, махом крыла стрижа приблизительно, в Быдогоще — ни шатко ни валко, в лесах — совсем тишь да гладь. Потому и пойми уверенье, что кража, которой ты — жертва, случилась пока что лишь в нашем любимом городе, и больше нигде, и на той стороне о ней и не слыхивали. Стоит, значит, тебе туда переехать — все ходом и образуется. Принял я это к сведению и заездил на будущем челноке в позапрошлое. Главная сложность — добраться до причальных колов. Несмотря на графы, параграфы волонтеров ущербным способствовать, недостаток у нас остреющий был и будет, на то мы и избраны. Посему в похождениях известного толка мне, дяде, соучаствуют знакомые Вам троюродные плетни. Перегреб и тащусь вдоль кромки Лазаря наобум, хромотой хромоту поправ, Вы же — здесь, в настоящем периоде, изучаете сей волапюк. Поднялись на терраску проветриться и обратили воображение на меня: наш пострел-то, заститесь, всюду поспел — в Заволчье точильщика зрю. Нет, это я Вас там вижу, ибо не я там, а Вы. Словом, оба мы правы. Ведь поскольку на разных мы сторонах, то и различная у нас география: Вы за Волчьей и я же. Ну и вот, дитя вниманьем забросила, возвращается выпитая, а я — скандалист. И однажды Орина мне напрямик, что давай-ка игрушки мы пополам. Илье делить было нечего, его всех игрушек из рода скарба типа тарелок-портянок — раз-два и умылся. Поместил амуницию во влагалище неветшающее, в мешок, поклонился изменнице, сынулю нерóдного, вероятно, поцеловал, съехал по перилам на нулевой этаж и открыл под лестницей как бы скорняжный цех, как бы прохладным заделался скорняком. На поверку же промышлял крашением и сбытом надувных аптечных шаров разных, изобретал и уйди-уйди. Не вызывает сомненья, что тут и спал, и слегка погодя, во избежание перепалок с властями предержащими, промыслил патент. Каким макаром — статья одиннадцатая, но заказов набрал — кот наплакал, приходилось вертеться по местным составам и перелицовывать кой-что из старья; поднаторел и на инструментах. А то — зальешься, бывало, зарею на свалку — и ищи-свищи тебя, непоседу. Широко и вольготно, рискну заметить, раскинулись отхожие эти поля; далеко-далеко отойдешь порой в поисках радостей — затеряешься. За трудами все тянется незаметно, вот уж полдень, и если не заморозки, то жаворонки. Заберешься на гору хлама передохнуть — дух займется: сторонушка хоть куда. Осмотри́тесь. На западе ветошница при долине граблями мусор гребет, на севере сучара трехпалая рыщет насчет пожрать, на востоке сержант в запасе в ручье ковыряется — мотоциклетку бредит собрать по частям, а на юге шантрапа радеет по части чинариков. Мир, покойно, никто никому ничего, потому как человек человеку тут человек, не более; и дымки отечества повсеместно, как в то восстание — мусор тлеет по-тихому, панорама — куда ни плюнь. И такая к ней близость внутри щемит, что домой возвращаться — да ну его. Привлекают нашего обитателя просторы своей земли, и рожна чужого он не взыскующий. В те же кварталы составил приличную, если выразиться, крышкотеку, собрание, то есть, разноцветных закруток от саморазличных микстур: одеколоны, духи, да Вы знаете. В этом смысле неоценимую помощь советами и приветами подавала та западная ветошница, тетка в теле, благовоспитанная и с опытом, а годков тянула с хвостиком на шестьдесят — деликатес, да и только. Приключение позадавнее, и что было, того не утаю: увлечение с ней выгорело мимолетное, как случилось, впрочем, и с ее внучатой опечной или вроде того, в чем, понятно, винюсь, если требуется, задним числом. Плоти дамской соблазн велик есть, эта штука такая — вожделеем, и взятки гладки. Так и тут: начиналось почти что дуриком. Фордыбачила, сторонилась, хмурилась, а поглубже копнешь — все без разницы. Поговаривали по баракам, будто бы не в себе она, родом так, но я лично ничего исключительного бы не вменил. Единственно, голова у нее довольно-таки небольшая была несуразно, да ветошница уверяла — до свадьбы дойдет, оправится; что ж, дойдет так дойдет, опекунше видней. Один раз присылает свою девулю со шкуркой какой-то, чтоб отмездрил,— и разволновался я на склоне судьбы. Только дурного не усмотрите, Фомич, беспримерно я сначала лишь любопытство хотел унять, как у нее обстоит-то, в ее, то есть, лета, знаете ли, ну и задвинул задвижку-то невзначай, от себя, читайте, тайком. Потом прикидываю — чем лукавый не шутит, рискну, не все ж по расчету, с бабушками, неплохо бы и со внучатыми иногда, без ко́рысти. И случилось непоправимое, применился к невзрослой волнительно и сгоряча. Уговорились встречаться; когда под лестницей утешим себя, когда под карбасом. Через ряд месяцев стороной, от знакомого гитариста, кому обязан по гроб нотной грамотой, узнаю, что матросят укромно мою малолетнюю какие-то речники. Я — сквозь пальцы, не мыло же, не обмылится, а дело их молодое, правое — поматросят да бросят. Орина меня заботила, ее контакты сводили с рельс, и по ней, под карбасом, испытывая одиночество, горевал, по тряпицам елозя, которые сжечь бы, чтобы не пахли. А жировала на ветоши и взяла за привычку гулять по местам обнажения щекотливая дрянь вроде мух. Поначалу не беспокоили, напротив, приятствие извлекал, но ближе к Успению закусали, и поощрение кончилось. Жил да был во дыре уключины мизгирь-крестовик. Все он днище, как небо высокое, паутиной оплел. Насекомых отлавливал я и в тенеты к нему кидал. Как же душу он тварям этим, бессовестный, вынимал аккуратно — ужасы. Паша, грядый, Паук ты мой, Петр племяннику из деревни писал, я не видел скушней события, чем январь без дрождей, доставляй — кровь из носу. Сердцем верю, он продолжал, сердцем знаю — не подведешь, но умишко слаб, соблазняется: не привезешь ведь; ахти нам в таком разе, пьяницам. Именно тогда-то и шлет мне Павел известие с Фенистом. Илюша, сударь, пророк ты наш, вот ведь втемяшилось нам с Петром браги себе запасти, а поскольку ты и без этого добра нам желаешь, и с буквой помог, то не поверишь ли, кроме того, в долг деньжат, ибо дрожди в Заволчье всему предивному уподоблю, а зиму без оных сравню с весной без сапог или с той же зимой, но без катанок; сном кобылы рябой, подвизается, запорхает над нами, апостолами, так уж пожалуйста. Раздобыл я бумаги, песку, обмакнул я перо в чернильницу и залюбовался на двор, где снеговая бобылка, мной лепленная, схватила форменную капель. На календаре — конец бокогрея, но скалиться погоди, еще марток оставит без порток. Фениста, возражал я Павлу, напрасно не засылай, денег вам с дядей от Ильи не придет, я не деньги пока точу — исцеления, да и то уважающим, а тем паче на пропивон: не довольно ли зашибать-то; но перед тем как я, может статься, вам денег пришлю, вы мне прежде доставьте с нарочным принадлежности. Которые? А те, которые вы и подобные вам преподобные спроворили в декабре, выбрав неразбериху сумрака и кутерьму буранчика. А до доезжачего сведения довел ультимат, что раздор наш решить хлопотал бы келейно, без вынесения на высокие кровли, согласясь, что не волк и не выжловка, но как бы ни то ни се, наподобие раннего вечера, и рассчитывал бы, уступчивый, на возврат одного вместо двух. И ответ. Протри, оскорбляет, светильники тела и наблюдай, как бы не выбросило ненароком во внешнюю темноту. И тогда я решил предпринять настоящее к Вам послание, а Паука с его просьбой забыть, презреньем наказав. Сказано — сделаем, но не забыть — не к ночи будет помянуто, — как душу он мухам хоботом своим вынимал под ладьей.

И задумался. Оря, ты Оря, раззуживали и тебя в изложинах на тот же манер. В будни получки, в аванца ль пятницы в знаменитых ольхах за линией гужевались с тобой бестрепетно незнакомые мне подмастерья, удалые твои товарищи из путевых ремеслух. Слабоваты вы, Орина Игнатьевна, как выяснилось, на передок, неровно к сладкому дышите и не гребень утратили на путях, но честь. За гранененький неполезной, кашинской, как вы только не ласкались об них, злоблудучая фря. Что же, я бы тихо желал понять, никогда Илию так не баловала. Произрастала одна купина — неявная, но густая и близкая, и в протяжные сумерки подмечал из нее непотребное; сумасброды вы были, матушка. Шел затем к малахольной, ища отыграться, но с ней — ровно с куклой: глядела как оловянная, не потакая и в малой прихоти. В будень путейской получки, в аванца ль пятницу, дербалызнул от чьих-то щедрот, подобрал чего-то железное у депо и пожду в знаменитых ольхах за линией. И показываются те стрекулисты, недомерки в шестнадцать мальчишеских, и ведут мою профурсетку на лобную поляну любви. Я решил переждать — пусть начнется; тогда, отвагою более полный, и ударю из-за кургана коварным нехристем. Споро, пятеро, залили они буркалы себе и ей и поехали кто во что горазд. Эх, мерекаю, пора не пора, иду со двора. А после соображаю: поспешишь — насмешишь, ненароком спугнешь раньше должного, погожу. И перечитываю от нечего делать подобранный также билет за номером, чтоб не соврать, восемь тысяч четыреста двадцать два ровно, годящий для путешествия в прошлом году до такой незабвенной земли, как Луговая Суббота. Принял свое участье в Илье настоящий картон, очень принял. Представляете, Луговая Суббота, Фомич. То есть мало того что суббота, но еще ведь и лугами обрамлена, и пожалуй что даже и заливными. И ливенка в них заливается. И гуляет себе выходной, отутюженный, а то и с тросточками, народ, улыбаясь лучисто чему-то правильному. Всё смиренно, никаких мордобитий, перебраниваются лишь извозчики с водовозами, но ведь и то зеваючи. А замыслили компанией в теньке посидеть — отойдите, судари, в кущи, к особым ларькам, — и отдыхайте во здравие. Вообразил себе эту нездешнюю лепоту и беру обязательство: что б ни случилось, какие ни передряги, ни прочее — Луговой Субботе в текущем существовании визит нанести. И завязал узелок. На галстуке. И когда мы с матрос-Альбатросовым свистнули себя всех наверх, резко оставив буфетец-вагон при пиковом интересе, и выдвинулись на полубак, то пароходец наш швартовался как раз у должного дебаркадера. Мы сошли, осмотрелись и прокантовались в этой дыре пару недель — глушь да дичь. На безденежьи и с уныния заторчали там, как тушканчики, и, имея беседы с местными, говорили им, говоря: а еще Луговой Субботой зоветесь. Насшибали полтинник на курево и по веленью сердец почапали в Городнище дурить и, придя туда, ознакамливаемся: как жизнь молодая? Ничего, отвечают, нуждаемся понемногому. А закусить чем смекаете? Поторохами которыми-нибудь чрево набить — вот, смекаем почти всегда. И, придя туда, стали там быть и, избыточествуя недугами, бывать. В день дорожной получки, в аванца ль день чекалдыкнул в пристанционном шалмане с путевиками-пропойцами — и ревную в той купине с железом наперевес. Как выскочу, как выпрыгну с секирой — ага, уличаю, ага! А они — ату меня, ату. Ну, крепись, кричат, задрыга сякой! Четверо догоняют и сбили влет. И топтали, интересуясь: что, законно попутали мы тебя, бляха-муха? Попутали, плачу, околыши, застукали, молоточки в петличках, как есть законно. Рвусь — ан цепкие. Измордовали, что сидорову, измызгали и — гляжу — повлекли, несчастливого, по серому шлаку да вниз мурлом. И втащили на насыпь, мизгирики, к рельсу проволоками колючими принайтовливают, неуемные. Льзя ли, гаврики, я страдал, что́ я — лисенок вам, что ли, какой. Цепкие, грабками хваткими к шпалам воньким совсем пригнетают, дышать не дают каверзно. Прикрутили, как валенок к снегуру Норвегии, — вдоль и намертво, пассатижами, и слиняли, бояки. Жутковато и мне — жду скорого. И — как принято — стал ушедшее освежать: как пожил на этот раз, пристойно ли. Так прикинул и эдак, а ничего, главным образом, характеристика. Господин слыл солидный, почтенный, дромом, что говорится, не грабил. И когда уже сыпались сверху огарки небесных дел, то возникла помочь эта странная все-таки, Оря. Лисом бедненьким величала Илью несносного, проволоки откручивать принялась — и колотун ее бил. Я же всеми лопатками чуял, что подступает мой скорый, а проволок — масса, и толстые. Метров маловато оставалось ему, фонарями уничижал, шумел. Я сказал: Оря, дусенька, до встреч, отойди. А она: ну а вместе-то. Не со мной, отрицаю, с околышами ты вместях. А она: да об этом не злись, с ними так я, со шпингалетами, — побаловаться, побывать, с тобой же мне радость выпала, было мне с тобой как земле с травой, говорит, и нестрогость мою запамятуй — минуло, зажило, зубы острые, хвост долгий. Перепутала ты, мать, что-то путаешь, неужели всерьез я на лиса смахивал. У сороки боли, твердит, у вороны боли, говорит, у Ильи заживи, заговоривает. Я рванулся, рванулся, подернул, но частью не преуспел. Налетел, искромсал, горячий, руки-ноги по белу свету поразметал. Прибыло полку доходяг, принимай, командир, пополнение. И лечебница. Не обнаружив в составе тела сего да этого, я вскипел и потребовал утешения. Подплывает врачина в шапочке. На вопрос, где подруга, — он мне скупое: с ней худшее. Костоправу — ступай полечись-ка сам, разрешаю вам не поверить, ишь — выдумали, я бузил. И потекло мое исцеление. Имелись газеты, шлепанцы, полагалось бритье.

И воспомнилось, как, лезвиями точеными хвалясь, хорохорился Гурий в среде артельщиков, что не выпадало ему печали с доезжачим гонки гонять, обшаркаю, утверждал, как стоячего. В результате заспорили, поставили на кон вина. Получив извещенье-уведомление, доезжачий приветствует. Столковались бежать нормально, по-темному, и, обладая слепой дальнорукостью, как сейчас я их вижу — тот в латаном, тот в перелатанном. На разгоне рвали когти ноздря в ноздрю, а стремиться им было от самой что ни на есть портомойни до Слободской протоки, до Кабацкого острова номер два — и назад. И понеслись коньками резать лед. Снег вивучий следы их подвига порошил, и рыбы атлетов не столько видели, сколько слышали, зато в скромном будущем одного участника сподобятся, может быть, поклевать; молись, рыбка большая и маленькая. Начал Гурий за пару верст до поворота понаддавать, а доезжачий — поотставать, но принял Гурий немного правее, чем следовало, и угодил в полынью, в промоину в районе фарватера. Не застывает ни при каких кондициях, и немало сонных тетерь-ямщиков и лунатиков-скороходов там кануло. Недосчитались и Гурия, угодил — и течением его сразу под лед сволокло, так что псарь со своей стороны — лишь разнюнился. Тризну по волкобою порешили справлять без фактического его присутствия; ждать, пока он там выплывет неизвестно где, ребятня ли его бреднем вытянет, настроений не наблюдалось: народ в большинстве своих случаев ушел в недосуг. Вот и съехались к погребальщику. Вы Заитильщину знаете, спорам и прениям здесь предел, хотя б и сравнительный, положить невозможно: заспорили про любовь — кто, мол, она, мадама эта, всецело прекрасная. Всяк свое утверждал; одни — подобно Василию Карабану — что Вечная Жизня зашла погостить, вторые — напротив: раздор, недород, события. Я же, будучи пас, не встреваю, держу нейтраль. Но Вам — Вам признаюсь, правда, не для передачи другим, а то и так тут Илью за горохового шута держат. Для чего, с какой немыслимой стати упросила очкариков меднаук, чтоб мозги мне запудрили, — не разберу. Ныне же кается, ищет по всей реке: не среди ли вас тот, которого. Врут, что нет, потому что сами по уши втюрившись: не знаем, о ком печешься, но побывать с тобой каждый не прочь. И Гурий туда же, даром что чудь. Ненаглядная, умолял, плес наш не узок — широк, и где ютится сей юноша, я не имею понятия, сознаю лишь, что если бы заглянула на немного ко мне, то трен моей сути, узкий, как точеное лезвие, стал бы широким, как этот плес. Перебыла, поговаривают, с ним накануне решительного его заезда с главным псарем всего ничего, но и оно очутилось просителю боком. Беспокоюсь: погибель она моя суженая, и меня она, Оря, ищет, Фомич, тоскуючи. И не знаю, какие взять меры, — пропасть ли без вести или с повинной к ней приковылять самому. Но ни то ни другое пока немыслимо. Крылобыл — вот кому доверяю, кого хвалю, — Крылобыл егерей корил: вы, свет очей собственных, верните калеке калеково. Воссуетились, но искомого след простыл. Может, пропито, может, кинуто за ракитов куст, может, просто уплыло вниз. Но Илье-то что за беда, Илье — вынь да положь, где взял. Заплохел, заплохел он сильно без них. Кому Слобода, Вышелбауши, кому Городнище, а он — сидит, будто на блевотине пес. Полюбуйтесь, к слову сказать, сколько их возле нашего заведения в оцепленьи дежурствует. Полагаете — подаяния ожидают? Отнюдь, им надеяться не на что, не заслужили пока. Нет, не подаяния — выдвиженцев ждут. И едва вы начнете изнутри выдвигаться, так эти псы собачьи катяхи свои леденелые глодать принимаются да языки показывают. Прост расчет их: вероятно, на эти мерзопакости глядя, то ли просто от свежего воздуха, вы и стравите им макароны по-флотски за гривенник. А вы пожадничаете — завсегдатай поблагородней расколется. А ждуны подбегут и все слопают. И хмелеют немедля, и свадьбы-женитьбы у них происходят безотлагательно, прямо на людях, и родятся в итоге такие ублюдки, что лучше и не показывайте. Родятся, окрепнут и, как деды и матери, — по торной тропе, боковой знаменитой иноходью — марш-марш к тошниловке. Ау, не обрывается здесь у нас поколений-то этих цепь, гремит-побрякивает, и не скроется с глаз наших чайная, стоящая на самом юру. Все мы детвора человеческая, дорогой, и пропустить по стопарю нам не чуждо. Вникните в мое положение по-истинному теперь, как же тело Илье разгулять, не памятуя уж о более прикровенном-то. Препроводит подруга на лавочку у ворот — и сижу, маломошть, под соснами, соседок в соблазн ввожу. Чу! шапка снегу упала мне на чело; вольно ж тебе, дятел, гляди достукаешься, удод. Сбили, сбили с панталыку Илью, очутился он сбоку припека, потешается публика над его субботами. Вот она, Заитильщина как таковая, Фомич, и небытия вкусить нам не терпится. Но не извольте побаиваться — перемелемся и назад. Все уже случалось на Итиле, все человеки перебывали на нем. Скажем, явится кто-нибудь, а его окликают: слышь, людин-чужанин, будешь с нами? Но пришлый их окорачивает: обознались, я свойский, ваш, памяти просто у вас нет обо мне, наливай. Утверждаю и я — околачивался, селился, бывал Джынжэрэла на Волчьей реке, пил винище, вострил неточеные, бобылок лобзал и отходил, когда надо, на промысел в отхожий предел. Зато и мудрый я, как приблизительно Крылобыл. Тот примечает, настаивая: все — пьянь кругом, пьян приходит, и пьян уходит, а река течет и течет, и все как есть ей по бакену. Я согласен, но уточняю: пьян приходит и сидит безвылазно в кубарэ, а она течет, но берега остаются. А на берегах мы кукуем — и жизнь наша вечная. Но я заболтался с Вами, пора и на боковую. В случае чего забредайте почайничать без всяких обиняков — почайпьем, почаевничаем. Причем чем осмелюсь донять, так следующим: нету ли фантиков лишних? Любитель, к собирательству владею призванием. Приносите как есть, заодно с конфектами. Соль же, спички и прочие специальности постоянно при нас. А за почерк дурной, вне сомнения, извиняйте, в известных торопях составлял, да и подлечился малость хозяйкиной милостью. И подпись благоволите. А если неграмотный — крест. Слушьте, откуда только фамилья подобная, где это я ее подцепил? Что ли, я цыганский барон, то ли просто ветром надуло. Как бы там ни было, вышеупомянутое надо мне как-нибудь на бумаге запечатлеть. И песочком присыпать. Всего исключительного.